Выше стен
Шрифт:
Конечно, я пока еще в разуме и не оглядываюсь, но тревога не выключается, будто внутри заело секретную кнопку.
Солнце светит в полную мощь, сияет в осколках стекол под ногами, но не дает тепла. Опухшие глаза слезятся, мутит, во рту вот-вот воспламенятся пары перегара. Морщусь, закидываюсь мятной жвачкой, почти бегом спешу в свой корпус и вдруг замечаю, что сегодня все будто бы по-другому — девчонки одаривают томными взглядами, парни подозрительно прищуриваются, и отражение моей изрядно помятой рожи в пыльных
Социальный эксперимент, который я давно подумывал провернуть, — вот он, в действии. Дорогие шмотки — решающий фактор, влияющий на твое место в пищевой цепочке…
Я наконец вернул пальто и иду в нем по заваленной листвой территории шараги. Оно из лимитированной коллекции, было куплено, когда я еще заморачивался брендами и ценниками. Осколок прошлой жизни, отвоеванный у дерьмовой реальности, моя маленькая победа. Пусть никто здесь не выкупает его крутизны и даже не задумывается о стоимости, я чувствую себя почти хорошо и натягиваю широкую подоночью улыбку.
Однако видимое благополучие не избавляет от проблем, из которых похмелье — самая меньшая.
От желания накачаться никотином сводит скулы. Я сворачиваю к притаившейся за кустами курилке, на ходу проверяю телефон и не могу сдержать тяжкий вздох.
Ни одного пропущенного от мамы.
Черт с ней, мне все равно, но где-то у горла удушливым комком копится обида. Я давно не десятилетний сопляк, но это дерьмовое ощущение собственной ненужности, потерянности, вечных поисков тепла и родительского одобрения никуда не делось и булыжником давит в груди.
«Да где тебя носит?!!» — в очередной раз сбрасываю скороговорку автоинформатора, прикрыв ладонью огонек, прикуриваю сигарету и поднимаю глаза на захламленные балконы соседней кирпичной пятиэтажки.
На гнилых веревках нашего сушатся кружевные лифчики — явно новые, принадлежащие недешевому бренду. Мать не последовала моему совету и не вложила папашины деньги в дело. Она пропадет без меня… Почти принимаю решение прогулять первую пару, навестить ее, навести шороху и дать по роже Валерону, но лишь глубоко затягиваюсь и давлю окурок подошвой.
Мама миллион раз повторяла, что гордость раньше меня родилась, так зачем противоречить тому, что так долго и старательно вдалбливали в голову?..
Я сплевываю горечь и поправляю воротник.
Еще одна нехилая проблема — девочка Регина. Заговор молчания вокруг нее настораживает и откровенно бесит. Ни грамма не верю ее оправданиям про какие-то панические атаки, и вообще бы забил, но отгородиться фирменным пофигизмом не получается — зеленые затравленные глаза, плавные движения волшебного танца и бледное испуганное лицо застряли на подкорке.
Как ни странно, третья проблема волнует меня менее всего, хотя, по идее, должна была выбить землю из-под ног. Итак, я окончательно
Кажется, виной тому не до конца выветрившийся алкоголь, или же я просто гребаная мразь.
— Здорово, Свят! — Сева вытирает ладонь о куртку и душевно пожимает мою руку. Роется в кармане мятых брюк, достает сигареты, задумчиво прикуривает, но неловкие движения выдают крайнюю степень волнения. — Ты видел кого-нибудь из баб?
— Например? — В башке катается пудовая гиря, требуется пояснительная бригада.
— Ну, Верку там, Гафарову свою… Или Кэт с первого курса…
— Только Гафарову.
Сева подбирается, удовлетворенно пыхтит и осторожно любопытствует:
— Свят, ты вроде как ее презирал… Зачем надо было при всех за нее впрягаться?
Рано или поздно правда выплывет, а я изрядно устал от фарса. Самое время произвести фурор и понаблюдать за его неподдельной, как у ребенка, реакцией.
Я усмехаюсь и, смерив товарища по несчастью долгим взглядом, выдаю:
— Расслабься, бро. Гафарова — моя сводная сестра. Давно хотел рассказать. Она — дочка жены моего отца. Поэтому и впрягаюсь.
Сева забористо матерится и несколько раз жадно затягивается.
— Да брось! Та самая? Но… народ в «телеге» пишет, что ты с ней типа того… порезвился.
— На заборах тоже много чего пишут…
Сева обескураженно молчит — слышно, как винтики скрипят в его бритой под ноль голове. Вздрогнув, он отбрасывает обжегший пальцы окурок и переходит к сенсации номер два.
— Да, дела… А я это все к чему. Короче, Верка сказала, что та девка с бровями, Котова, треплется про тебя в чате и собирается к тебе подвалить. Типа она намного круче Гафаровой и запросто ее уделает.
В его мутных глазах отражаются решительность и причастность к великому событию, и я, не сдержавшись, в голосину ржу.
— Как же я люблю свою шарагу!
Правда, если бы не Сева, давно бы вздернулся от скуки прямо на ржавом турнике.
***
На каждой перемене меня несет в соседний корпус — убедиться, что Регина без происшествий добралась до аудитории и заняла свою парту, и похмелье ржавыми пружинами дребезжит в черепушке при каждом шаге.
Я как-то чересчур быстро изменил отношение к ней, включил режим заботливого братца, но даже не пытаюсь анализировать это — лучше уж так, чем молиться, сидя возле ее кровати. Не хочу, чтобы в стенах шараги ее унижали и били. Больше не хочу быть свидетелем ничьих мучений.
Именно поэтому, как и обещал, после четвертой пары жду в курилке.