Выше стен
Шрифт:
— Перекрасилась, что ли, Гафарова? — раздается позади, я оглядываюсь и рефлекторно отступаю на шаг. Кэт со свитой, старательно разжевывая жвачки, оценивают мой новый стиль. — Тебе не идет. Вообще уродкой стала.
— Пусть так…
Мне больше не интересно их мнение. Я не завишу от них. Отныне они не причинят мне боли.
Но тихое смирение действует на Кэт как красная тряпка на быка.
— Ты не отделаешься от меня просто так, сучка! — Она подходит вплотную и, сражая тошнотворным амбре из микса сигарет, мяты и перегара,
Даша и Мила, занявшие место в пространстве в метре от нас, молча пялятся — они ничем не отличаются от старых сломанных шкафов за их спинами, и мне вдруг становится смешно. Как я вообще могла думать, что, притворяясь такой же, буду хоть что-то из себя представлять?
— Он не подберет, ты же знаешь… — спокойно возражаю и улыбаюсь: — Если чувствуешь себя униженной, Кэт, значит, мы квиты.
Ее щеки, лоб и шея становятся пунцовыми.
— Я сделаю так, что вам жить не захочется, мрази! — Она матерится и прет на меня, но я не ведусь.
— Да пошла ты! — Отталкиваю ее локтем и, выписывая зигзаги, направляюсь к своей парте.
***
Мне все еще сложно справляться одной: ориентиры расплываются и теряются из вида, коридоры причудливо петляют и заводят в тупики. Я то и дело нахожу себя в незнакомых местах и несколько мучительных секунд распознаю местность.
Добираюсь до столовки последней, и на пластиковых подносах вместо румяных булочек застаю пустоту. Вхожу в аудиторию по завершении переклички и удостаиваюсь гневной проповеди от пожилой преподавательницы. Но азарт и радость не меркнут, мне нравится быть собой.
Четвертая пара закончилась, труды и заботы первого — нового — дня с успехом завершены.
Напеваю навязчивую песенку популярной блогерши и, сшибая встречных и щелкая жвачкой, шагаю к курилке. Девочки — знакомые и не очень — демонстративно шарахаются, косятся на меня как на неведомую зверюшку и шушукаются, но я душевно подмигиваю им.
Несмотря на трудности, я не чувствую себя одинокой, и происходящее не пугает — упрямо расправляю плечи и думаю о моей бабочке. И загадываю: если Свят сдержит слово и придет, никому не под силу будет закрыть ее в банке.
Но у сложенных штабелями, покрытых плесенью досок никого нет…
Сводит губы и щиплет веки, руки слабеют. Деловито углубляюсь в черный омут винтажной сумки в поисках мятой пачки и запрещаю себе страдать.
За прутьями облысевшего кустарника слышатся приглушенные, странно знакомые голоса. Вытянув шею, я всматриваюсь в действо и на миг подвисаю: две фигуры — высокая и стройная, в строгом черном пальто, — и приземистая — в грязно-вишневой куртке — стоят слишком близко.
Свят и Кэт.
У меня обрывается сердце.
— Рябинин, ты мне что-нибудь ответишь? — Кэт переминается с ноги на
— Отдохни, малолетка. — Свят смотрит поверх ее головы и изящно стряхивает пепел.
— Вообще никак? — потупившись, хрипит Кэт. — Вообще никаких шансов?
— Без шансов. Вообще! — Он смеется, но от такого смеха даже у меня, стороннего наблюдателя, в венах стынет кровь. — Вы с ума, что ли, все посходили…
— Почему? — не унимается моя упертая одногруппница. — Что не так, Рябинин?
— Я же сказал, что встречаюсь только с симпатичными девчонками. У меня для тебя плохие новости…
Свят натурально изображает подонка, но все равно остается красивым. Это маска, она не меняет суть. Он отыгрывает роль. Но зачем? Зачем ему это сейчас?
— Ты знаешь, что тебе и твоей сучке будет за такой базар, мудак? Я все пацанам расскажу! — вскидывается Кэт, но Свят поправляет воротник пальто, сплевывает под ноги, шагает к ней и прищуривается.
— Ну давай, куда подходить? Я готов. Если твои кореша зассут, будет обидно до слез… — Он доверительно склоняется над ней и цедит сквозь зубы: — А в сторону Регины не смей даже дышать, мразь, иначе вырву твой поганый язык.
До меня резко, до звона в ушах, доходит — Кэт только что подвалила к Святу, и он ее жестко отшил. Блестяще, на пять с плюсом, отыграл роль отмороженного, неприступного одиночки, хотя никогда раньше не ввязывался в конфликты и не выказывал к ней неприязни.
Кэт, униженно шмыгая и утирая рукавом сопли, продирается сквозь кусты и стремглав проносится мимо, а в моей голове гудит рой растревоженных пчел.
Только что на моих глазах впервые в жизни свершилась справедливость. Свят уделал ее! Словно воплощение бесстрастной, неотвратимой Немезиды, настиг подлую девку и отомстил за меня!
Широко скалясь, вставляю в рот сигу, роюсь в кармане в поисках зажигалки, но у носа услужливо вспыхивает оранжевый огонек.
Поднимаю глаза и тону в спокойном сером небе. Он здесь…
Я пытаюсь сделать вид, что только что пришла и не застала безобразной сцены, но ему, кажется, пофиг.
— Как ты? — Свят снова закуривает. — Отец с Наташей уже умотали, так что придется топать пешком.
Мы покидаем враждебно настроенное общество, огибаем кучи умершей сухой листвы, подтаявшую на солнце грязь и кочки и, миновав дыру в заборе, оказываемся в сонном осеннем саду. Облепленные инеем ветви яблонь и капли холодной воды на них сияют, как бриллианты, и горло сдавливают слезы счастья.
Сегодня я совершила самый главный поступок в короткой никчемной жизни — справилась, не спряталась, не поддалась, но сделала это достойно.
Я стала лучше и ближе к Святу — не только телом, но и душой.