Выхода нет
Шрифт:
– Садитесь, Демидова!
Аллочка резко отвернулась от меня и, стуча каблуками, так же неуверенно пошла в сторону меловой доски.
– Фух, – выдохнули за моей спиной. Обернулась. – Завела артистку, – прошептала Танюха.
Было такое, мне уже снились подобные сны, где я бегаю по коридорам универа и почему-то всегда опаздываю на пару по философии. А там Малинников должен рассказать что-то очень важное. Сон иногда повторялся и пытался объяснить мне что-то – что я всё равно не пойму все эти знаки, ночные предсказания, – а теперь этот сон просто вышел из себя. Вот так просто вышел и стал явью. Бред какой-то, конечно
– Что происходит? – Танюха сидела позади и что-то усердно писала в тетрадь.
– Основы редакторского дела происходят, что еще с ней может происходить, – не поднимая даже глаз на меня, ответила подруга.
– Почему?
– А вот это странный вопрос, – на котором она всё же подняла глаза, чтобы убедиться, что я в себе.
Но, по всей видимости, из себя я вышла какое-то время назад, когда провалилась в сон в своей кровати.
– Я имею в виду… Ничего я не имею в виду.
Какие уж тут вопросы и предположения, когда ты трогаешь свою голову и понимаешь, что у тебя есть челка и выбритый висок. А если есть челка и выбритый висок, то вот тут начинаются вопросы куда серьезнее: что я делаю на ОРД? что я делаю в две тысячи восьмом году? Это был тот вопрос, ответ на который мне нужен был немедленно.
– Телефон дай, – отобрала у Танюхи старую раскладушку.
Не нашла фронтальную камеру, черт бы побрал прогресс, который тогда еще не вставил ее во все телефоны. Сфотографировала как могла и…
– Это я?
– Демидова, ты головой ударилась? – с последней парты переживать уже начал Федя. Федя был не самым коммуникабельным человеком, но тут и ему стало интересно, что же со мной не так.
И, по всей видимости, я действительно головой ударилась – и сильно, раз уж я почему-то оказалась в две тысячи восьмом году, где мне двадцать лет и где в наушниках старосты играет победная песня Билана.
– Какой год? – спросила, обернувшись на заднюю к Танюхе, в надежде услышать помехи в нейронных связях и понять, что наконец меня вытягивает в явь. Но вместо этого услышала:
– Две тысячи восьмой.
– Президент кто? – не унималась, потому что это мог быть не только сон, но и хорошо продуманный розыгрыш моих друзей. Вряд ли, конечно, до такого бы они не додумались, но всё же этот мой вопрос заставил бы их задуматься, потому что…
– Седьмого мая Медведев присягу принял. – Вот поэтому она должна была задуматься, но не задумалась. – Мы же вместе смотрели, Маш. – Брови Таньки поднимались уголками вверх, становились всё овальнее и овальнее. – Прекрати уже.
– Ага, две тысячи восьмой, говоришь.
Из открытого настежь окна подуло легким весенним ветерком, воробушки мигом соскочили с подоконника. Аллочка притихла, уткнувшись носом в классный журнал, а по аудитории защелкали ручками. На мгновение стало так тихо, что в голове можно было услышать, как мозг включил режим профилактических работ. Отвратительный звук. Только резкий визг шин из окна выключил перед глазами испытательную таблицу в разноцветные полосы.
– Да быть такого не может! – вскочила с места, а больше ничего и не оставалось.
– Невыносимая Демидова, сядь уже или выйди из аудитории с вещами! –
– Да это всё сон, мне это всё снится! – схватила рюкзак и пошла вдоль рядов.
– Сядь, сядь, Маш, – зашипели с задних парт.
– Ребят, мы давно с вами закончили универ, и всё это, вот эти стены, эти столы – это всё мой сон. Вы часть моего сна.
– Да сядь ты, блин! – крикнула с задней Танюха.
– Из вас от силы пять человек станут журналистами – и всё. Что вы все сидите?! Уходите! Все вы станете…
Таня сорвалась с места. Схватила меня под руку резко, и даже больно стало где-то под мышкой. Вывела в коридор.
– Ты пила, что ли?! – крикнула она и вписала меня в стену уже за дверью кабинета.
– Ну выпила пару бокалов, но сон-то крепкий. Я давно так крепко не спала, Тань. Дай обниму тебя, – потянулась к подруге.
– Я тебе сейчас так пропишу, что ты быстро в себя придешь!
– Бей!
Передо мной стояла подруга, чью жизнь я знаю по каждому квадратику, из которой она складывалась. И вот сейчас вижу ее той двадцатилетней в очках и с косой по пояс и понимаю, что она действительно может ударить. Не верить оснований не было, но если уж шкодить, то шкодить по-крупному.
– Маш, ты реально белочку призвала? – недоумевала.
– Бей, говорю, мне ничего не будет!
А что, может, старик Фрейд реально был прав, и его «королевская дорога в бессознательное» иногда приводит к вот таким любопытным реалистичным снам? Скучаешь по Ленинграду – едешь в Санкт-Петербург, скучаешь по Есенину – едешь в Рязань, скучаешь по себе двадцатилетнему – едешь в две тысячи восьмой. Когда смешиваются хроносы, эросы, космосы, получается забойный коктейль из сновидений.
Таня, не церемонясь, размахнулась и влепила по щеке крепкой ладонью так, что я почувствовала, как ряд нижних зубов встал по стойке смирно и готов был отдавать честь, но рано.
– Как же больно, – взвыла я и наконец-то пришла в себя.
– Всё? Успокоилась? – наклонилась Танька и усадила на край скамьи.
– Я не сплю.
И вот тут с приходом явно не прихода вовсе я пришла в себя.
С Танькой мы познакомились при поступлении. Она приехала из Клинцов («город-сказка, город-мечта» – это так она его называла – с семьюдесятью тысячами жителей и Танькой. Танька мечтала править, а поэтому почему-то пошла журналистом становиться Так мы с ней и стали. Потом вместе устроились стажироваться на радио. Она там и осталась, а я проработала недолго, потому что решила, что телевизор мне милее. Дружили мы близко, но нечасто, потому что характер у обеих пушка. То она взорвется, то я выстрелю. Несмотря на жизнь параллельно друг другу, сходились мы всегда в одной точке зрения. То она меня на место поставит, то я. То она мне жизнь испортит… Я ей никогда, между прочим.
– Я не сплю, Тань.
– Не спишь, конечно, уже десятый час. Ты понимаешь, что сейчас Аллочке пару сорвала? Ты понимаешь, что нас обеих она будет валить на экзамене?
– Со второго раза, – прошептала, поправляя нижнюю челюсть
– Что?
– Со второго раза сдадим. Я это помню точно. В первый завалит на вопросе про авторские права.
– Маш, я больше не могу это слушать.
Танька перекинула сумку через плечо и пошла вдоль по коридору на солнечный свет из окон, где был проход к центральному фойе.