Выход силой
Шрифт:
Третий. Евро.
Деньги старого мира. Бумажки, которые были готовы принимать на всей поверхности земного шара. Банкноты тех времен, когда люди верили в ценность резаной и раскрашенной целлюлозы. Не богатство, а обещание богатства в будущем. Из тех времен, когда у человечества еще было будущее.
Теперь, когда твердая валюта в мире одна — патрон, весь этот бумажный ворох не стоит ничего. Ни один сталкер не позарился бы на эти мешки… Но есть одно место в метро, где люди еще помнят эти бумажки, еще верят в них.
Черкизон!
— Да мы миллионеры! — заорал Меченый! — Мы все миллионеры! Даже Пинскер!
Поджидающие
— Полный кузов — это ж надо! — возбужденно сверкая стеклами противогаза, воскликнул товарищ Пинскер. — Наверное, выручку в банк везли…
— Вряд ли… — Меченый отобрал несколько пачек новеньких хрустящих стодолларовых купюр и деловито распихал по многочисленным карманам комбинезона. — Где такая дневная выручка могла быть? Похоже, из мелких банков в хранилище наличность свозили, чтобы не грабанули в суматохе. Я ведь те дни хорошо помню — все бешеные были какие-то. Но не довезли. На наше счастье.
Игорь, в отличие от старших товарищей, отнесся к находке куда более спокойно. Он, выросший на станции, где и денег-то толком не было, просто не представлял себе, как можно потратить такую уйму. Да и потратить все эти деньги можно было, лишь снова оказавшись на Черкизоне. В Новом Вавилоне, против которого Игорь восстал. В городе, где соглядатаи Ланисты скрутили бы его в считанные секунды.
Странное это было богатство… Как во сне, бывает, увидишь, что набрел на склад с патронами, и понимаешь, что это сон, но все думаешь перехитрить сам себя и так аккуратно проснуться, чтобы все это сокровище за собой из сна в настоящий мир вытащить. Так и сейчас: вот, вроде бы, Игорь богат — а состояние это никак использовать не получится.
И сейчас он с любопытством, как ребенок фантики, просто раскладывал разноцветные купюры по номиналам, искал в этих пасьянсах недостающие, менял старые и потертые бумажки на новенькие…
Но Меченый и Пинскер мечтали вовсю. Вслух.
— К черту и Красную линию, и товарища Москвина! — На бледных скулах старого цвели нездоровые красные пятна, руки тряслись. — В Ганзу, только в Ганзу! Только там можно найти достойное применение этой наличности! Надо только на патроны обменять, нагрузить ими караван, и… Как в Черкизон-то попасть?
— С таким-то баблом? — рассмеялся наемник. — Нас с таким баблом на Черкизоне с распростертыми объятиями примут! Славный город — Черкизон. Одна идеология — деньги! Вернемся, выйду на хозяев, забашляем чуть-чуть — и живи себе до следующего конца света! Деньжищ еще останется… А потом наменяем себе патронов — и куда хочешь можно! Целый мир, все метро в твоем распоряжении, Гладиатор! — тряс он за плечо Князева. — Набивай карманы, не жди!
Но чем больше они веселились, чуть ли не пускаясь в пляс вокруг полного сокровищ броневика, тем хуже становилось Игорю. У него давно уже болела голова, и с каждой минутой боль все усиливалась. В виски и глубже вонзались острые длинные иглы, рябило в глазах, сохло во рту. Мучительная боль напоминала о чем-то знакомом, испытанном совсем недавно, но воспоминание порхало на грани восприятия и ускользало, стоило только приблизиться. И очень мешал галдеж веселящихся спутников…
— Яхту куплю! — нес уже откровенную околесицу Меченый. — На Багамы! На Канары! Дачу на Рублевке! В Монте-Карло!
— В Баден-Баден, —
— Какое казино, — слабо сопротивлялся тот. — Нет давно никаких казино. Очнись, Меченый!
— Как нет? Ты ослеп, что ли? Вон оно! Видишь, как лампочки мигают?
Рука в рваной перчатке указывала на стену дома, туда, где рядом с полускрытым плющом провалом давным-давно разбитой витрины на одной петле висел скелет некогда стеклянной двери.
«Где он лампочки-то увидел?..»
— Идем, Гладиатор! Завьем горе веревочкой! Сто тыщ на красное! — возбужденно орал наемник. — Двести на черное!
А Пинскер, прижав к животу охапку купюр, уже семенил на полусогнутых нотах к «пещере», бормоча под нос что-то невразумительное.
«Что они — с ума посходили? — Боль под черепом стала невыносимой, перед глазами вспыхивали и гасли цветные круги, голова казалась наполненным кипятком резиновым шариком. — Чокнутые!..»
Он грубо вырвался из рук Меченого, и тот оскалившись в своей страшной улыбке, махнул на него рукой, в два прыжка догнав «вождя». Витрина перед ними напоминала непроглядно черный вход в туннель. Темнота, сконцентрировавшаяся в нем, казалась плотной и материальной. Живой и зловещей. Казалось, еще чуть-чуть — и она перельется через границу оконного проема и польется на загаженный асфальт, расплываясь уродливой шевелящейся кляксой, жадно тянущей щупальца к покорно приближающейся к ней жертве…
Эта мысль будто повернула какой-то выключатель в одурманенном болью мозгу Игоря. Колодец. Решетчатый настил. Поднимающаяся из глубины чернильная клубящаяся поверхность… И острые иглы боли в мозгу.
— Стойте! — заорал он вслед товарищам, почти добравшимся до черного зева окна. — Нельзя туда! Там смерть!..
Отшвырнув разноцветные банкноты, он ринулся вперед, думая лишь об одном: догнать, не дать им шагнуть в черную пустоту.
Он успел. Успел схватить Меченого за плечи, остановить…
И полетел на асфальт от удара локтем под дых.
— Стой… — прохрипел он, втягивая через фильтры ускользающий, внезапно ставший разреженным, начисто лишенным кислорода, воздух. — Нельзя…
Пинскер замешкался, деньги дождем сыпались у него из непослушных рук, и он все пытался собрать ускользающее свое богатство, топчась на месте. А Меченый уже перешагнул через низкий бордюр, мгновенно исчезнув в непроглядной мгле, словно канул в омут.
«Гранату, гранату туда…»
Рука скользнула по поясу и не наткнулась на подсумок. Тогда, все так же лежа на боку, Игорь сорвал с плеча автомат и ударил длинной очередью в черную отверстую пасть неведомого чудища. Закусив до крови губу, он давил и давил на спуск, пока «Калашников» не захлебнулся, опустошив магазин до последнего патрона.
С каждым выстрелом мучительные иглы в мозгу укорачивались, становились тоньше, безобиднее, а боль превращалась в щекотку и исчезала.
А рядом, на ворохе денег, сломанным манекеном лежал товарищ Пинскер. Игорь перевернул его на спину и увидел сквозь затуманенные окуляры противогаза, как трепещут под опущенными веками его глаза. Жив!
Приближаться к черному логову за разбитой витриной было мучительно. Больше всего Князев страшился увидеть там тело командира, прошитое его, Игоря, пулями.