Выход где вход
Шрифт:
— Значит, уезжаете? А с квартирой — что? Продавать или сдавать будете? — полюбопытствовала Вера, судорожно ища тему — подходящую приземистую кочку, на которую можно поставить ногу в топкой трясине их совместного разговора.
— Маринины родители этим займутся, — немногословно пояснил Костя.
Веру неприятно поразил лаконизм ответа. Так о денежных планах говорят только с чужими — людьми за пределами семейного мирка. Выходит, теперь и она к таким относится. Хотя между собой, наверняка, часами муссируют — сколько
При Костином ответе в её глазах мелькнуло скрытое торжество ребенка, поймавшего взрослых на очевидном обмане. Неприязнь к фальшиво-дружескому заговору хлынула наружу.
— А мне Светлана Савельевна вчера рассказывала, — не к месту вставила она, — что Пупкины в Америке только одно обсуждают: 'Какое счастье, что мы уехали'. Как услышат про очередной взрыв или катастрофу, сразу торжествуют: 'Ага, видите, что творится! Мы знали, что будет только хуже'.
— Ну, со взрывами и у них там — неплохо, — Костину реплику заглушил треск раскрываемого конфетного фантика.
— Они каждый день в инете новости российские ищут! — по-детски проглотила смешинку Вера. — Комментарии к ним читают, анализы всякие. Это у них такая извращенная форма связи с Россией. Каждый день её ругать, чтобы лишний раз о ней разговаривать.
— Они уехали ради успеха в профессии, и отчасти его получили, — призвала её к серьезности Марина. — Правда, писательские амбиции Глебу пришлось оставить. Но преподаватель литературы из него вышел вполне сносный.
— Гы! Преподаватель литературы из него и здесь бы вышел.
Вера извлекла из памяти ещё один убийственный для заграницы факт:
— А Светлопузин рассказывал, когда из Америки вернулся, что несмотря на белозубые улыбки, карьеризм и подсиживание там — страшные. За малейшую ошибку — тут же настучат шефу. В полной уверенности, что делают благое дело. Или в расчете занять твоё место.
Костя саркастически хрюкнул, подняв фонтан чайных брызг. Марина незаметно, мягким движением промокнула губкой янтарные точечки на скатерти.
— Ну, уж в том, чтобы стучать друг на друга, наша страна — 'впереди планеты всей', - ухмыльнулся Костя. — Здесь нам никто не конкурент! Ты бы для излияния патриотического пафоса поудачнее примерчик выбрала.
— Там жуткий карьеризм! — надулась Вера. — У них высшая ценность — карьера. И ради нее годятся все средства.
Не успев начать разговаривать, она уже обиделась на Костю. И если бы могла, повернулась к нему спиной, чтобы не видеть.
— Почему 'у них'? Для большинства наших граждан карьера — тоже высшая ценность, — поддержала Костю Марина. — Стремление как можно лучше устроиться материально — вполне универсальное качество. От страны не зависит.
— Там всё этому подчинено! Каждая минута! — захлебнулась от негодования Вера.
Устройство американской жизни её меньше всего волновало. Возмущала несправедливость, окончательно утвердившаяся в их кругу. Значит, теперь двое против одной? Сколько раз Марина деликатно сетовала Вере на Костю, почти жаловалась, потихоньку иронизировала по его поводу. А теперь, значит, всё иначе? Теперь их — двое, а она — одна, всеми осмеянная? Если этот расклад уже не изменится, то уж лучше пусть скорее уезжают.
— Не волнуйся. Успешные карьеры здесь не многим грозят, — лукаво усмехнулась Марина. — Мы слишком привыкли тратиться на сугубо российское времяпрепровождение. 'Досуг' называется. Вокруг него тут вся жизнь вращается.
— И замечательно! Без досуга человек становится машиной, — сердито перебила Вера. — Простым исполнителем функций! Нельзя смотреть на себя как на винтик от механизма. Надо и душе место давать.
Марина нежно поглаживала за ушком кота, развалившегося у нее на коленях. Тот легонько заигрывал с краем вязаной коричневой шали.
— Поверь мне, Веруша, — проворковала она умиленно, обращаясь к рыжему сгустку меха и почесывая его под подбородочком. — Людей — и особенно мужчин — разлагает это 'ничего-не-деланье', отсутствие четких рамок и задач.
Зная Маринину собранность и чувство формы, Вера не рискнула с этим спорить. Но так клокотала изнутри несогласием, что ни о чем другом и подумать не могла. Каждая фраза подтверждала, что они с Мариной намного дальше друг от друга, чем она предполагала ещё утром.
— Дело не только в карьере… А природа, а климат? — воззвала к эмоциям Вера, пораженная их бесчувственностью. — Мне дорог наш неустойчивый климат, его постоянные сдвиги и превращения. Не представляю, как бы я без этого жила! Здесь каждую минуту всё меняется. Всё время чувствуется в воздухе какой-то новый поиск равновесия…
— Как ты образна, — криво ухмыльнулся Костя.
— Когда любишь, — с вызовом парировала Вера, — это чрезвычайно обогащает словарный запас. Наше серенькое небо, играющее множеством полутонов, для меня такой же источник вдохновения, как для кого-то — волны Адриатики.
— Давно заметил: когда нечего возразить по поводу общего беспредела, начинаются апелляции к родной природе! — Костя, подперев гладко выбритую щеку рукой, скатывал из фантика зеленоватый блестящий шарик. — 'Леса, поля, деревня, праздность'… А точнее — непролазная сырость и грязь. Тут если не деньги зарабатывать, то вообще непонятно, что делать.
– 'Цветы, любовь, деревня, праздность', - подсказала Марина, волнуясь о внимании к первоисточнику.
— Тебе бы только деньги! Вот с этого и надо начинать! — презрительно фыркнула Вера. — А как же — взаимопонимание, близость? За границей разве бывает между людьми подлинное общение? Это — чисто российское…