Вторжение
Шрифт:
Собственно, что ему грозит? Ну, подаст рапорт майору, ну вычтут из суммы последнего платежа по контракту штраф. Или неустойку?
Дома можно сказать, что эта скотская работа не для него. В конце концов, в штаты можно найти и другой путь.
Решено, вот только он посетит психолога и сядет за написание рапорта.
Михаил Гришин
Лежа на волокушах,
Дотянуть бы.
В принципе сейчас медицина творит чудеса. Если в ближайшие несколько часов кони не кину, соберут заново. Я даже за свои раздробленные ноги не беспокоился. Прыгать и скакать, не буду, но что где надо наростят и куда надо пересадят. Благо сейчас и кожу и мышцы научились выращивать как анашу на подоконнике.
Беспокоило другое. После таких манипуляций с моим организмом меня запросто могут признать не годным к строевой и засунуть глубоко в тыл, бумажки перекладывать.
Ага. Именно об этом я и мечтал эти два с половиной года, мотаясь по лесам и захваченным оккупантами городам.
Сколько часов мы с друзьями провели, греясь и самодельной печки в разговорах о том, как будем гнать миротворцев в хвост и гриву. Сколько для всего этого было сделано. И вот теперь все эти планы могут так и остаться планами.
Молодые пацаны из свежего пополнения уйдут на запад героически побеждать врага, а Мишка Гришин будет сидеть и как офисная крыса заполнять бланки и формуляры.
До того, как я вырубился, успел перемотать киноленту своей жизни до ноября двадцать четвертого года. Бывшие 'коммандос' к тому времени уже окончательно разбились на ячейки, а те в свою очередь на двойки и тройки, которые растворились среди нонкомбатантов. Мне посчастливилось встретить зиму в компании самого Морды и Баклажана. Новичков так и распределяли со старожилами, а командир решил взять шефство надомной лично. Уж не знаю, в чем причина, но рад был безмерно. С Лешей и Игорем было интересно и относительно безопасно. В тепле, сытости и покое мы конечно не пребывали, но другим повезло меньше. Поздней осенью в лесу выжить сможет не каждый. Даже в норе, похожей на бандеровский схрон времен Великой отечественной очень холодно. Терпеть вроде можно, но организм все равно постепенно сдает. И как это наши прадеды выживали зимой в окопах? Понятно, что здоровьем были крепче, но…
В ту осень и зиму вообще умерло
Тяжело сейчас вспоминать то время. И вроде сделали все, что могли. Но мало, этого было очень мало. Тяжело вспоминать, но надо. Как там: — 'мы не злопамятные, но…'.
Теперь-то у меня будет время еще раз пройтись по своей лихой партизанской жизни, такой долгой по теперешним меркам, но уместившейся в отрезок в два с небольшим года. Может, даже дневник заведу. Ну, чтобы потом мемуары написать. Надеюсь, правда, не придется заниматься этим прямо сейчас. Хотелось бы завершить начатое, доделать недоделанное и уделать не уделанных.
В Абрашево, пока на 'Урал' грузили остальных раненых, ко мне подошел тот боец, которого я там, в Спасске в полуразрушенном доме едва не застрелил, когда его размытая фигура в белом маскхалате возникла в дверном проеме. Солдат запыхался, покуда тягал в кузов носилки и, откинув капюшон, стянул с лица маску.
Марат Казимирович Фахрутдинов (а это был именно мой бывший начальник) меня признал не сразу. Конечно, как можно разглядеть того самого шалопая Мишку Гришина в изможденной, едва живой, но тем не менее героической личности, из-за которой вся контрразведка юго-восточного оккупационного сектора несколько месяцев стоит на ушах и за голову которого мэр Москвы Аслан Шахмурад обещал подарить остров в Карибском море?
Получается тогда искал его я, но сейчас нашел меня он, ссам не зная из-за кого его элитное диверсионное подразделение забросили в самую задницу.
Ну что же, Марат, я тебе должен уже дважды. В конце концов, именно с той пачки денег все и началось летом двадцать четвертого.
Я улыбнулся и, достав из-за пазухи потрепанную сотку, которую хранил как талисман, протянул ее Марату.
— Сдачу возьми.
КОНЕЦ ПЕРВОЙ КНИГИ