Второй вариант
Шрифт:
Командир, поглядев на корреспондентское удостоверение, подмигнул членам экипажа и спросил:
— Возьмем? Глядишь, и мы в газету попадем!
— Возьмем, — дружно согласился экипаж...
Знал бы командир, чем это для него обернется!
Вертолет закрутил лопастями, дрогнул, оторвался от земли. Рейс был грузовой: ящики, скрученные в жгуты матрацы, мешки, завязанные зелеными шнурами от маскировочных сетей. И они в грузовом отсеке вдвоем с борттехником по имени Толик, волосатым, усатым, с насмешливыми глазами.
— Когда о тебе пишут, это еще ничего, — говорил Толик. — А фотографироваться в газету — увольте! Ты что,
— Не верю, — ответил Новиков.
— А я верю. По всем приметам, жить мне до самой глубокой старости. И с большой пенсией, — захохотал, обнажив ряд железных зубов..
Новиков достал блокнот, хотел записать для начала фамилия членов экипажа. Но Толик замахал на него руками:
— Чур меня!
— Опять, что ли, примета?
— Я, понимаешь, не совсем положительный. Залетишь ты с моей фамилией. Как бы это тебе сказать... В общем, взысканий у меня маленько больше, чем поощрений...
Вертолет шел над горами. Внизу было то желто-зелено от травы, то бело от снега. Толик прошел к мешкам, что-то стал увязывать, укреплять.
Новиков раскрыл блокнот, и из него выпал бланк телефонограммы: «Люблю, целую...» Ничего, до встречи осталось три дня. И еще несколько часов. А ведь жена, как пить дать, примчится в аэропорт. «Ариана» ходит не каждый день, и подгадать к рейсу совсем нетрудно.
Он вспомнил один давний случай, когда жена тоже примчалась к нему. Он только что начинал заниматься журналистикой, работал в малой газете, хотел все успеть, все описать, все испытать сам. Вот это «все испытать» и дернуло его однажды за язык во время командировки к десантникам. Тогда комбат, подначивая, спросил его:
— А что, корреспондент, прыгнуть с парашютом — слабо?
— Я уже прыгал, — ответил он.
— Так чего же ты бродишь по казарме? Завтра прыжки, я — выпускающий. Давай в мою группу.
И Новиков, замирая, ответил:
— Давай...
Лишь в самолете, перед тем, как открыться створкам люка, он спросил сидевшего рядом лейтенанта:
— Ты хоть скажи, что и как дергать, если парашют автоматически не раскроется?
У того расширились от удивления глаза:
— Так вы ни разу не прыгали, что ли?
— Нет, — признался Новиков.
Лейтенант было встал, чтобы доложить о таком непутевом случае комбату, но створки грузового люка разошлись, засигналил ревун и послышалась команда «Пошел!».
Наверное, потому, что Новиков был в потоке, он ее успел даже испугаться. Вывалился вниз, памятуя лишь о том, что надо отсчитывать секунды. Но не успел. Его тряхнуло, и он завис над землей. И тут же в душу вошла ликующая радость, смешанная с восторгом. Ему хотелось кричать от этого восторга, но он не мог себе позволить такого мальчишества в силу своего корреспондентского положения... А при приземлении сломал ногу.
Комбат костерил его всякими непечатными словами, потом отошел, сказал:
— В душе все-таки ты десантник. Только если будут спрашивать, не признавайся, что раньше не прыгал. А книжку мы тебе сообразим. Одиннадцать прыжков хватит?
— Хватит, — весело ответил Новиков. — В следующий раз приеду, стану прыгать уже на законных...
А через неделю примчалась жена, узнав, что он попал в госпиталь. Жила она тогда еще на Урале, по старому месту его службы. Все бросила и прикатила, прихватив с собой только дочку. Пришла с ней в госпиталь, напуганная и сердитая. Дочке было годиков пять. Новиков
— Я уже сняла квартиру...
Он посмотрел на эту квартиру, когда выписался. То ли банька, то ли летний сарай. У окошка старая, проржавевшая кровать. И большой сундук, застланный постелью для дочки. В углу, вмазанный в кирпичики, стоял котел с водой. Он, наверное, и наводил на мысли о бане.
И жили, и хорошо жили, тихо мечтая о комнате. Не о квартире даже, а о комнате с паровым отоплением и водопроводным краном на кухне...
А может, это и было самое счастливое для них время? Может, надо почаще его вспоминать, чтобы тепло от каменки грело и потом, через годы?..
Все-таки, наверное, есть, думал Новиков, какая-то логика в парадоксе: чем хуже, тем лучше. И действительно, чем ближе к экстремальным обстоятельствам, тем человек щедрее, откровеннее, честнее. Все сиюминутное, наносное как испаряется. Исчезают склоки, сплетни, зависть, порожденные амбициозными желаниями, уколами самолюбия и тщеславия, той обыденностью, в которой ерунда иногда кажется очень важной, а значительное — мелким. И не только в семейной ячейке, но и в коллективе пошире.
Не потому ли, что в сложных обстоятельствах любое «я» утверждается только делом? И не потому ли, что все находятся в одинаковых условиях, что нет ни у кого никаких спецблаг, а есть только общие заботы и одна цель, одна на всех и на каждого?
Занимаясь в редакции разбирательством читательских жалоб, Новиков поначалу удивлялся тому, что приходили они чаще всего с мест южнее или западнее Москвы. Ни с Крайнего Севера, ни из таежных краев, ни с других суровых окраин страны жалоб почти не писали. Хотя условия жизни, это всем известно, там намного сложней.
Однажды он сумел выбраться на БАМ, куда волею своего конфликтного и легкомысленного характера попал служить его старый товарищ. Померз тогда Новиков, особенно по ночам, сначала в какой-то барачной гостинице, затем в сборно-щитовом доме, где жил его прежний сослуживец с женой и детьми-школьниками. Он не узнал в тот приезд своего товарища, вечного баламута и критикана. Тот был упоен работой и рассказывал о ней как о своем личном деле. А вода в бачке на кухне была покрыта ледяной коркой, света не было, потому что движок вышел из строя. На столе горела толстенная самодельная свеча. И сразу за окошком начиналась тайга.
Ни его товарищ, ни его жена не сетовали на такой быт. И вообще никто в том лесном поселке не хныкал и не жаловался. Все воспринимали неуютность быта как временную неизбежность, как суровую необходимость. И совсем не задумывались, что могло быть по-другому, прояви хозяйственники вовремя предприимчивость и разворотливость, а также побольше чуткости к людям.
Тогда Новиков как-то разом ощутил нутро российского человека, привыкшего к невзгодам, готового перетерпеть ради дела все, кроме несправедливости. Причем несправедливости, которую видит своими глазами, щупает своими руками. А себя Новиков вдруг почувствовал маленьким и неполноценным по сравнению и с товарищем, и со всеми, кто дневал и ночевал на трассе. Эти люди даже за обеденным столом вели разговоры только о кубах земли и о мостах, потому что жили ими. Ему на миг показалось, что на него смотрят как на туриста, заскочившего в стылую тайгу ради экзотики. И чтобы как-то оправдаться перед самим собой, он сказал тогда за столом: