Второй фронт
Шрифт:
— Знаем, запишите! — сказал угрюмый, в очках, с красной папкой. — Придется вас, гражданка Клейменова, потеснить.
— Об этом вы с Гаврилой Никоновичем толкуйте. Я тут маленький человек.
— И с ним поговорим. Записали?.. Ну, будьте здоровы! — сказал тот, что был с папкой. — Пошли, товарищи…
Когда стукнула дверь, Ефимовна вдруг бойко поднялась, забыв про свой радикулит, и подхватила кошелку с веником.
— Слышала, дела-то какие, Семеновна? Вакуированные едут. И нас, должно, потеснят. А у меня дома один старик хворый. Старшой-то ишо на работе. Уж ты извини, голубушка,
После того, как они расписались, Татьяна целую неделю ждала Егора, боясь отлучиться от дома, чтоб с ним не разминуться. Многократно звонила по оставленному телефону, но на звонки никто не отвечал. Наконец, потеряв надежду на его приезд, она сама поехала в Североград, хотя электрички были забиты, ходили «как придется». На завод ее не пустили, а по телефону сказали, что Клейменов отправлен на фронт.
Татьяна вернулась в Малино. Домой шла, не видя дороги — слезы застилали глаза. У калитки остановилась, чтоб достать из ящика газеты, и тут из газеты выпало письмо. Подняла и по твердому мужскому почерку догадалась — весточка от Егора. Тут же распечатала и прочла. Это было беглое письмо, в котором Егор сообщал, что едет на фронт временно, с ремонтным отрядом. В этом письме Егор снова настаивал, чтобы она вместе с Вадиком и матерью ехала на Урал, что он предупредил стариков и их примут, как родных.
Известие, что Егор уехал на фронт временно, несколько успокоило Татьяну, и она поспешила поделиться радостью с матерью.
Усадив Полину Андреевну в старинное дедовское кресло, Татьяна вслух перечитала письмо.
— Ну, что ты скажешь, мамочка? Ведь Егор временно поехал. Он должен вернуться.
— Дай бог! Дай бог! — утирая уголком косынки вдруг выступившие слезы, сказала мать, все еще не веря, что Егор — их надежда и опора — отыскался.
— А что ты скажешь о его настоятельной просьбе — ехать на Урал?
— Право, не знаю, милая. Ехать страшно, а оставаться еще страшнее. Сосед говорил, что немцы продвинулись далеко. До нас осталось каких-нибудь километров сто… Что будет, если их не остановят? А эти налеты каждую ночь? А надвигающийся голод?..
— Вот я об этом и говорю, мама. Ведь у нас же Вадик… Детей давно вывозят, а мы сидим и сидим.
— Может, с заводом поедем? Все-таки будут знакомые. Не так страшно…
— На заводе только сейчас, после большой бомбежки, заговорили об эвакуации. А успеют ли — не знаю…
— Так что же делать, милая?
— Я вчера видела доцента Черского, у которого училась в Технологическом. Он теперь директор Малинского филиала. Сказал, что завтра эвакуируются в Зеленогорск. Очень звал ехать с ними. Обещал взять в свой вагон.
— Неужели? Что же ты? Ведь другого случая не будет…
— Сказала, что подумаю.
— Когда же раздумывать, Танюшка, если завтра отправка? Беги к нему. Прямо сейчас же беги. Проси, умоляй, чтобы он не передумал.
— И ты согласна бросить все?
— Боже мой! Да как ты можешь спрашивать? Ведь все погибнем… Беги, сейчас же беги, Танюша, родная.
— Хорошо, иду. А вы с Вадиком начинайте укладываться. Берите только самое необходимое…
Утром
Ровно в двадцать один час, как и было условлено, ее встретил у запасного пути Сергей Сергеевич Черский — еще не старый человек в пенсне.
— Вот наконец и вы, Татьяна Михайловна. Здравствуйте! Очень рад. Еще есть время. Пойдемте, я вас познакомлю с женой, с дочками, с нашими сослуживцами.
Татьяна поднялась по лесенке в товарный вагон, где на нарах сидели сотрудники института. Представив им Татьяну, Черский подвел ее к жене — худощавой женщине со злыми глазами, и дочкам.
— Это мои домочадцы, Татьяна Михайловна.
— Очень рада познакомиться.
— И я тоже! — сказала Черская, но руки не подала. Черский поспешил отвести Татьяну в другую сторону. Указал место на нарах, справа от двери.
Шофер перетаскал и рассовал под нары вещи. Помог взобраться матери и Вадику. Татьяна спустилась, чтоб попрощаться с друзьями, пришедшими ее проводить. Ей передали цветы и корзинку с ягодами. Кто-то сунул пакет с пирожками.
— По ваго-нам! — раздалась команда.
Татьяна поднялась в вагон. Залязгали, застучали буфера, и паровоз потащил пять вагонов института прицеплять к проходящему составу.
С запада надвигалась огромная свинцово-бурая туча. Быстро темнело. Только поезд тронулся — пошел дождь. Пришлось прикрыть дверь. Сразу стало и темно и тоскливо. Разговоры начали стихать — люди укладывались спать.
Татьяна еще засветло, расстелив волосяной наматрасник и ватное одеяло, уложила мать и Вадика, прилегла сама.
Поезд, набрав скорость, стучал колесами на стыках рельс, громыхал и лязгал буферами. Старые деревянные вагоны скрипели, и слышно было, как по их крышам барабанил дождь. Сон не шел. Его отгоняли тяжелые раздумья о будущем и настоящем. Все рисовалось смутно, словно в густом дыму…
Прошло часа четыре, а может, и больше. Дождь кончился. В приоткрытую дверь пробивался чуть брезживший, розовый свет. Мелькнули синие огоньки приближавшейся станции. Поезд замедлил ход. И вдруг отчетливо, все нарастая, послышался тяжелый гул самолетов, свист бомб и оглушающие взрывы. Вагон рвануло, и он запрыгал по шпалам. Кто-то отчаянно закричал. Татьяна увидела в правой стене вагона зияющий пролом и, оглушенная грохотом, стонами, криками, бросилась к Вадику, прижала его к груди. Поезд остановился. Кто-то соскочил с верхних нар, распахнул двери. У вагона собирались какие-то люди.
— Раненые, убитые есть? — крикнули снизу и, не дожидаясь ответа, четверо с красными крестами на рукавах влезли в вагон, втащили двое носилок.
Татьяна, оцепенев от страха, прижимала к груди сонного Вадика и, ощупывая его, спрашивала:
— Вадик, Вадюша, ты жив?
— Да, да, мама. Как страшно…
— Мама, а ты, мама?
— Жива, Танюша, жива, слава богу, — шептала мать, тоже ощупывая Вадика…
Четверых убитых и несколько человек раненых вынесли из вагона, положили на траву. Раненым стали делать перевязки. Подошел дежурный в красной фуражке.