Вторая осада Трои

Андреев Алексей Николаевич

И родители тоже отчего-то в Сёме никак не проглядывались. Ни внешне, ни характерами. Когда началась борьба с неправильными фамилиями, они решили на всякий случай покинуть Ленинград и с маленьким Сёмочкой перебрались сюда — были вакансии. Хотели вроде бы переждать, а в итоге как-то осели, прижились. И возвращаться после одинокой кончины всеобщего отца не стали. Тем более что опыт и гены подсказывали: всегда возможен рецидив. Глава семьи учил будущих учителей русскому языку и литературе, а жена его, как врач-гинеколог, помогала появляться на свет их грядущим ученикам. Так и жили они тихими советскими интеллигентами, обучая и помогая, ни во что не ввязываясь,

отказываясь даже от традиционных в их кругах подарков и подношений — брать было как-то неудобно, разве что книги хорошие — вот от них отказаться никак не могли, — жили, пока сын не вырос. А как вырос и замаячила ему первая отсидка — отец этого перенести не смог. Плохо ему стало в зале суда — так плохо, что приехавшая «скорая» до больницы живым не довезла. Мать сумела справиться и с этим, правда, сильно сдала. Дождалась возвращения сына и ушла вслед за мужем во время второй Сёминой отсидки, когда однажды вечером к ней вдруг вломились три его бывших компаньона с требованием немедленно вернуть его же должок. Сумма при этом называлась такая, какой она за всю свою жизнь честным трудом не заработала. Один из вломившихся — самый наглый и молодой — кстати, без ее помощи никогда бы и не родился — очень сложный был случай, обычно не вынашиваемый. Хорошо, что она об этом совпадении так и не узнала. Невозможно себе представить, какие чувства могла она напоследок испытать, вдруг опознав в этом куражливом, матерящемся, сладострастно бьющем ее по лицу существе когда-то предотвращенного ею же выкидыша…

Вообще жизнь богата на совпадения — порой чересчур. Тот же Головатов, к примеру, поступив после действительной и рабфака в местный пединститут, учился у Сёминого отца. И много чего от него воспринял. Кроме одного — смирения перед нашествием очередной российской чумы. А сноха Головатого однажды пробилась со своими женскими проблемами на прием к Сёминой матери, после чего у сельского учителя наконец-то появился долгожданный внук Иван. Выросший, забритый в положенный срок в солдаты и отправленный после «учебки» в Чечню. Провоевавший там несколько месяцев и исчезнувший при зачистке одной местности — над ней собиралась пролететь на вертушке высокая комиссия из Москвы. Состоявшая, помимо прочих, из Мотнёва и его зама Жотова. Которым, по правде сказать, делать там было нечего — они туда за боевыми летали — отметиться и быстро свалить. Когда же Сёмин подельник, на тот момент еще не опальный, затеял с чеченцами торговлю людьми, то предложили ему как-то и полуживого Ивана, однако коммерческая ценность предложения была столь ничтожна, что даже рассмешила сановного олигарха…

И это ведь часть совпадений, были и другие. С тем же городом на Неве связанные, откуда Сёмины родители произошли и вся нынешняя вертикаль… Но завести они могут так далеко, что, пожалуй, не стоит. Меньше знаешь — крепче спишь. Да и наблюдателям вон по третьему разу рации что-то хрипато гавкают, а они в ответ ни гу-гу — таращатся в бинокли на одно и то же с разных сторон, того и гляди сами в статуи превратятся — только не мраморные.

Эй, служивые, ау!

Ага, оторвались наконец — откликнулись. Принялись обозревать снежные поля за стеной — на предмет пышности и отсутствия торчащих объектов. Выбрали вектор, сообщили вниз.

Где-то вверху, над облаками, отгудел свое самолет — покружился и избавился от груза специальных метеорологических бомб.

На каждой опушке зафырчал и медленно попятился по указанному вектору прочь от стены бэтээр. К крюку на его броне был прицеплен канат. От него к макушкам двух деревьев, стоявших рядом друг с другом и очищенных от веток, расходились стальными усами тросы. Вот они напряглись, завибрировали, и стволы, потрескивая от натуги, стали

все ближе и ближе наклоняться к земле, сгибаясь в две большие дуги. Из санитарных «буханок» волокли носилки, чтобы накрепко привязать их между макушек…

Вскоре катапульта была готова.

К этому времени тучи послушно насупились, враз потемнело, посыпался снежок — сначала редкий и мелкий, потом участился, запорхали крупные хлопья, начался снегопад. Видимость резко упала. Наблюдателей с деревьев пока не отзывали, хотя дальше стены они уже ничего разглядеть не могли.

Оба генерала пришли лично руководить заброской «соловьев». Понимали: момент ответственный, надо сказать что-нибудь ободряющее, напутственное. Типа: «Сынки, не подведите, на вас вся надежда. Родина вас не забудет!»

Однако вид «сынков» их разочаровал. Не бравый был вид, совсем не геройский. Лицами бледные, почти зеленые, бесформенные от надетых и накрученных под маскхалаты тряпок — для мягкости приземления, — были они похожи не на храбрых гвардейцев, готовых в огонь и в воду, а на каких-то киношных немцев, разбитых и позорно отступающих из-под Москвы. Не то вообще на укутанных баб в касках — противно было смотреть!

Поэтому произнесли полководцы другое.

— Ну что, бздите? — с презрением спросили они. — Очко играет?

— Никак нет… — нестройно и неуверенно прозвучало в ответ.

— Чтоб пели, как положено! Ясно?

— Ясно, товарищ генерал… — вразнобой, не по-уставному и довольно уныло сказала каждая троица.

Погано сказала, чего уж там.

Генералы сердито сплюнули и приказали начинать.

Первыми на носилки водрузили «соловьев» резервных — надо же было пристреляться. Они сжались, ухватились за брусья по краям, зажмурились.

Все отошли в сторону, только у каната с подставленным под него на попа бревном — чтобы не спружинил — встал наизготовку солдат с топором.

Генералы скомандовали: «Пуск!» — топоры взлетели, рубанули, освобожденные деревья со свистом распрямились и метнули свою ношу вперед…

Произошло это на юго-востоке и на северо-западе практически синхронно, а вот результат оказался разным.

«Соловей» генерала Мотнёва взмыл, как большой подфутболенный пингвин, благополучно перелетел через стену и шмякнулся в снег, ничего себе не сломав и почти ничего не отбив. Спустя какое-то время он смог выйти на связь и даже начать скрытное выдвижение к замку.

А вот «соловью» генерала Жотова не повезло. Хотя он был сам виноват — нечего было так судорожно цепляться за брусья носилок. Отпустил бы их вовремя, как это сделал мотнёвский, — стартовая скорость была бы больше. А так ее хватило лишь на то, чтобы донести его до середины стены и по ней размазать… Пару долгих секунд он еще повисел на краснокирпичной поверхности белой кляксой, затем рухнул вниз.

К счастью, полет его закончился чуть в стороне от замаскированного прохода, поэтому вытащить незадачливого «соловья» смогли быстро. Когда санитары грузили на носилки — он попытался сказать что-то протестующее, но не смог. Когда понял, что носилки другие, — успокоился и потерял сознание.

«Повезло, теперь комиссуют», — вздохнул не один солдат при виде отъезжающей «буханки».

А охранник в комнате видеонаблюдения все скакал глазами с монитора на монитор и пытался для себя решить — привиделось ему, будто промелькнул и ударился где-то в стену огромный снежок, или нет? По всему получалось, что привиделось — это ж не снежок тогда должен быть, а целая снежная баба! Поди такую добрось через колючку и зону отчуждения…

И вновь попятились бэтээры, пригибая к земле деревья. И на привязанные носилки осторожно вскарабкались следующие «соловьи», ежась от нехороших предчувствий. И опять прозвучала команда «Пуск!», взметнулся и ударил с маху топор, распрямились со свистом стволы и…