Вторая любовь
Шрифт:
Наблюдатель-циник заметит и кое-что еще. Для брачующихся (или для покойников) это зачастую единственный случай проехаться в лимузине.
Дороти-Энн, ездившая в лимузине с рождения и посещавшая церковную службу лишь время от времени, не находила никакого утешения в этих аккуратно выверенных традициях. Да и как она могла? Фредди был ее второй половиной, ее якорем и оплотом, задушевным другом, любовником и деловым партнером.
Без него, она стала… неполноценной. Осталась едва лишь ее тень, брошенная на произвол судьбы, в странном, пустом
Похороны только подчеркнули невосполнимость ее утраты.
Служба прошла в Четэме, два часа пятнадцать минут на автомобиле вверх по Таконику от Манхэттена. Дороти-Энн настояла на том, чтобы мужа похоронили здесь, подальше от сумасшедших толп.
«Этого бы захотел сам Фредди», — подумала она. И ей тоже этого хотелось. Они вместе с Фредди и детьми провели самые счастливые часы неподалеку от Олд-Четэма, где приобретенное после рождения Лиз поместье Мидоулэйк-фарм в 732 акра служило им отдушиной от давления Манхэттена и от непрекращающихся требований, которые выдвигало управление империей.
В местной часовне собралось немного народа. Дороти-Энн настояла на скромной семейной церемонии. Из Чикаго прилетел брат Фредди Роб с женой Эллин. Присутствовали Дерек Флитвуд, председатель отделения компании «Отели Хейл», Мод Имер, великолепная секретарша Фредди на протяжении одиннадцати лет, и Венеция.
Больше никого из служащих, коллег, друзей или знакомых не пригласили. Единственным исключением стали слуги из Мидоулэйк-фарм — супружеская пара-смотрителей, тренер по верховой езде, конюхи, рабочие конюшни, повар и садовники.
Дороти-Энн высидела всю церемонию с напряженным лицом, сохраняя достоинство. Рядом с ней сидели дети с покрасневшими глазами и непривычно смирные. Няня Флорри все время шмыгала носом и вытирала глаза платком.
Закрытый гроб из красного дерева был красноречивее всяких слов, постоянно напоминая о том, какой ужасной смертью погиб Фредди.
Епископальный священник говорил:
— Первый человек — из земли, перстный. Второй человек — Господь с неба… Когда же тленное сие облечется в нетление и смертное сие облечется в бессмертие, тогда сбудется слово написанное: «поглощена смерть победою».
И служба закончилась. Настало время выходить на улицу, садиться в длинные черные лимузины и следовать за катафалком на кладбище.
Безрадостная поездка, да еще все дома, стоящие вдоль дороги, украшены в честь приближающихся праздников.
Дороти-Энн закрыла глаза, чтобы не видеть разноцветных лампочек, украшающих окна, венков, увитых красными лентами, повешенных на дверь, ясель из пластмассы в настоящую величину с младенцем Иисусом и огромных Санта Клаусов в санях, запряженных северными оленями, установленных на лужайках перед домами.
«К нам Санта не придет, — размышляла она. — Вместо этого к нам спустился ангел смерти».
Кладбище выглядело мрачным и холодным. Учитывая десятиградусный
— В расцвете жизни мы мертвы… Земля к земле, пепел к пеплу, прах к праху…
Когда прикрепили веревки, гроб опустили в утробу могилы, и кто-то вложил маленький совок в руку Дороти-Энн.
С сухими глазами, с окаменевшим лицом, неуклюжая от сдерживаемых чувств, она набрала немного земли и кинула на крышку гроба. Замерзшие комочки простучали по ней словно градины.
Женщина вздрогнула при этом звуке.
— Прощай, Фредди, — прошептала она. — Прощай, любовь моя.
И тут Дороти-Энн почувствовала, как кто-то крепко ухватил ее за локоть.
— Давай, детка, — негромко произнесла Венеция, — нам лучше уйти отсюда, пока мы не заработали воспаление легких.
Как бы мне хотелось заболеть. Тогда бы я могла умереть и присоединиться к Фредди.
Дороти-Энн неохотно дала себя отвести в машину, все время оглядываясь назад, на могилу.
Неужели это все? Неужели так кончается жизнь?
Для Дороти-Энн Мидоулэйк-фарм всегда служил убежищем, волшебной зеленой крепостью, где можно было скрыться от мира и закрыть дверь перед носом неприятностей, единственным местом, куда действительности не было доступа.
В течение шести лет они с Фредди своими собственными руками любовно реставрировали трехсотлетний особняк в колониальном стиле и другие ветхие постройки, приезжали сюда, чтобы залечить раны и восстановить силы, провести выходные и праздники, чтобы пожить нормальной семейной жизнью.
Когда лимузин свернул на дорогу, ведущую к дому, Дороти-Энн вспомнила слова Джона Донна: «Ни один человек не может быть сам по себе, одиноким островом. Любой человек — часть континента, частичка большего».
Она смотрела на потерявший листья фруктовый сад, где рядами выстроились яблони, чьи ветки выглядели как кости скелета на фоне молочно-серого зимнего неба.
Она не могла себе представить Мидоулэйк-фарм без Фредди.
Поместье превратилось в пустую скорлупу. Стало, подобно Фредди, безжизненным телом, из которого ушла душа.
И все-таки жить где-то еще, а не здесь, казалось немыслимым. Где-то в глубинах подсознания таилась мысль, что ферма — это единственное место, где она сможет примириться с его смертью.
Если только такое вообще возможно.
«Должно быть возможно, — мрачно сказала себе Дороти-Энн. — Да и есть ли у меня выбор? Я мать, и мои дети потеряли отца. Я сейчас нужна им, как никогда раньше».
Она должна жить ради них.
Обязана.
«Да, — утомленно подумала молодая женщина, — а кто будет жить для меня?»