Встретимся в раю
Шрифт:
— Сигареты есть?
Баба покосилась, вздохнула и ничего не ответила.
— Ага, — сказал Рыбников. — Ну, ладно…
Так же независимо он собирался и улизнуть из буфета, но все испортил проклятый подхалим Чикин, заведующий отделом биржевой жизни, который оказался в голове очереди:
— Николай Павлович! Вам, может, еще что-нибудь надо?
Очередь заворчала, но Чикин самоотверженно огрызнулся:
— Имею право раз в жизни любезность начальству оказать?
— О, Боже, — пробормотал про себя Рыбников.
А Чикин уже пробивался сквозь толпу с дополнительным подносом —
— Два десятка бутербродов, — попросил он униженно, непонятно отчего. — С креветками там или с икрой… Пять бутылок сока — любого, на ваше усмотрение. Вот и все.
Баба неспешно вытерла руки о свой халат, поправила колпак и завопила неожиданно тонким голосом — на всю столовую.
— Вы из какой комиссии, а?
— Он не из комиссии, — влез Чикин. — Он наш замредактора, первый!
— То-то, гляжу, чужой человек, — сказала баба. — Ну, раз вы первый заместитель, так и идите в свой буфет. Он тоже первой категории. А у нас — второй. Деликатесов не положено.
Рыбников выбрался из очереди, провожаемый хмурыми холодными взглядами. Уши у него горели. Да… Отвык он, оказывается, от демократических щей за годы заместительства! Или щи стали жиже? Господи, а какой запах тут, в столовой второй категории…
По лестнице он спускался бегом, словно ему надавали пощечин и еще обещали. Влетел, как толстая сердитая торпеда, в первый попавшийся кабинет и заорал:
— Найдите мне эту чертову куклу! Кого, кого… Машеньку!
Пока Рыбников вояжировал в столовую второй категории и подвергался унижениям, главный редактор «Вестника» вызвал к себе спецкора отдела биржевой жизни Гришу Шестова:
— Правда, что у вас в отделе балуются китайским вареньем?
— Правда, — повинился Шестов. — Из командировки привезли.
— Ну, побаловались — и хватит, будешь переводить, Григорий, — сделал неожиданный вывод главный.
— С китайского? — удивился Гриша.
— С английского…
— Хорошо, Виталий Витальевич, — уныло сказал Гриша.
Шестов, субтильный холостяк около сорока лет, вернулся недавно с туманного Альбиона, где он по обмену работал в «Кроникл». Вместо обычных контактных линз Гриша носил старинные круглые очки в тонкой металлической оправе и оттого смахивал на меланхоличного, чуть облысевшего филина. Гришу в редакции и звали Совой. По складу мышления он был философом, скорее киником, нежели эпикурейцем, ибо считал, что любой бардак в обитаемой Вселенной образуется, когда люди начинают заниматься не своим делом. Вот почему он не любил служить главному редактору переводчиком. Тем более что в редакционном штате был переводчик со всех европейских языков. Правда, в последнее время от неуемной жажды познания он злоупотреблял гипнопедией и транквилизаторами, отчего косил, дергал головой и путал языки. Однако благодаря неистребимой любви главного к услугам Шестова, штатный толмач мог беспрепятственно спускать свое не такое уж маленькое жалованье в пивнушке на углу Цветного и Садового, с утра до ночи потягивая не такое уж слабое черное чешское пиво.
— Может, лучше Сапрыкина вызвать? — предложил Гриша. — Только что видел — вполне
— То есть еще не на ушах? — уточнил диагноз Виталий Витальевич. — Все равно, Григорий, не надо Сапрыкина… Дело, Григорий, в том, что ты умеешь держать язык за зубами, а Сапрыкин нет. Поэтому проникнись чувством ответственности…
— И законной гордости, — вздохнул Гриша. — Осмелюсь напомнить свое предложение, Виталий Витальевич! Покорнейше прошу подумать о гипнопеде. Через неделю будете лялякать по-английски, как Шекспир. У меня приятель — гипнопед, и дорого не возьмет.
Шыстов слыл в редакции золотым пером, поэтому мог позволить себе несколько вольный тон в разговоре с начальством.
— Я, Григорий, номенклатурный чиновник — первый табельный разряд, — усмехнулся редактор. — Ежели потребуется, гипнопеда бесплатно дадут. Только я не хочу лялякать, как Шекспир, потому что, Григорий, я еще и пожилой чиновник, если не сказать, старый… Мозги высохли. Виски хочешь?
Шестов оглянулся на дверь, непроизвольно облизнулся и сказал, чуть повеселев:
— Натощак… Вредно, Виталий Витальевич. Но раз руководство настаивает…
Редактор, старчески покряхтывая, достал из старинного сейфа бутылку с желтой этикеткой, рюмки и яркую баночку исландской селедки. Гриша начал привычно свинчивать ключ на банке, а редактор прицелился бутылкой в рюмку. Тут ворвался красный и злой первый заместитель:
— Виталий Витальевич! Пора народ на ковер приглашать… Ни с кем сладу нет. Какую-то секретаршу, какую-то фитюльку вся редакция ищет!
— Ну… фитюльку, — усмехнулся редактор. — Присядь.
— Так надо же стол накрывать!
— Где стол был яств, там гроб стоит, — вдруг сказал главный. — Виски налить, Николай Павлович?
И, не дожидаясь ответа, поставил на стол заседаний третью рюмку. Рыбников посмотрел на свет янтарный напиток, понюхал и буркнул, остывая:
— За что пьем?
— За нашу смерть, — сказал главный и подергал свою эспаньолку. — А что — нормальный тост… Пей, Николай Павлович!
Шестов с Рыбниковым летуче переглянулись. Главный это заметил и засмеялся, как палку об колено сломил:
— Небось, судари мои, думаете: аут, выскочил из ума Виталий Витальевич… Мол, сам одной ногой в могиле стоит и нас туда же приглашает заглянуть. Как бы не так. Если кто сбежал с катушек, так это не я, а наши дорогие работодатели. Вы даже не представляете, господа-товарищи, о чем у нас с англичанами речь пойдет… Не представляете! Посему сразу прошу: никаких бесед в коллективе. Народ и так узнает. Но пусть он сначала все осмыслит на уровне слухов и сплетен. Потом плохие новости легче воспринимаются.
— Что же все-таки случилось? — прищурился Рыбников.
Главный редактор долго смотрел в мутное окно, положив руку на ребристый бок кондиционера. Он казался жалким и очень старым. Потом сказал, не оборачиваясь:
— Англичане откупают половину пая нашего «Вестника». Так-то, судари мои. Обещают дать хорошую бумагу, новую технику. Ну и надсмотрщика, какого-нибудь мистера Твистера… И будет он меня учить, как делать современную газету в условиях поголовной компьютеризации, коммерциализации и телевизофрении…