Встреча с неведомым
Шрифт:
Вот как это произошло.
Они разложили на обеденном столе полевую карту и стали наносить на нее места находок. Но мамины находки— из ее рюкзака — все перепутались. Дело в том, что если смешать образцы в сумке или рассовать по карманам жакета, то это губит весь сбор. Маме казалось, что она запомнит, где что лежит, а на самом деле образцы при ходьбе перетирались, а некоторые камни были так похожи друг на друга, что и не отличишь.
Ангелина Ефимовна нумеровала каждый камешек сразу на месте, выписывала ему «паспорт» с номером, датой и местом находки. Мало того, она любовно завертывала его сначала в тонкую бумагу, укутывала, как птенчика, слоем ваты или пакли, а потом уже
А у мамы постоянно перемешивались образцы. И в тот вечер она, вся красная, вынимала образцы, а профессор Кучеринер с раздувающимися ноздрями, как удав на кролика, смотрела на маму, пока у нее не затряслись руки.
— Чем так работать… — грозно начала Ангелина Ефимовна, — лучше вернуться в театр!..
Когда я виноват и меня разносят, я всегда помалкиваю, но мама не промолчала — и зря!
— А это не ваше дело, — обрезала мама, подразумевая театр.
Ангелина Ефимовна была заместителем начальника полярной станции и приняла это как покушение на авторитет заместителя.
— Я вам делаю замечание, так как вы не в первый раз портите образцы, — строго произнесла она, — и вы будьте добры принять это замечание к сведению.
Папа закурил папиросу и, развернув газету, уселся в кресло поудобнее, показывая всем своим видом, что он безусловно на стороне Ангелины Ефимовны. Мама умоляюще взглянула в его сторону и, поняв, что вмешиваться он не собирается, сделала забавную гримаску, которая показалась Ангелине Ефимовне издевкой над ее замечанием. Тем более, что Гарри, с интересом наблюдавший за ними, невольно хихикнул. Правда, в следующую минуту он под строгим взглядом Вали Герасимовой сразу уткнулся в своего «Белого кита».
— Нет ничего хуже для исследовательского коллектива… — произнесла профессор как-то в нос, — как бездарный, никчемный работник.
— Это я бездарная? — искренне удивилась мама.
— А разве нет?
Мама только пожала плечами: она с детства привыкла, что все восхищаются ее одаренностью.
Ангелина Ефимовна так рассердилась, что даже кончик носа ее побелел.
— Я не могу отделаться от мысли, — почти спокойно отчеканила она, — что вы просто играете роль геолога, роль смелой женщины-полярницы, вроде Жюльетты Жан, погибшей вместе с Русановым в Ледовитом океане. Это некрасиво, Лилия Васильевна! Достаточно сравнить вас с Валюшей. Валя, несмотря на юность, живет в науке, а вы… играете роль ученой женщины, да еще любуетесь собой!..
Вот какого мнения была профессор Кучеринер о моей матери.
Все подавленно молчали.
— Какая ерунда! — громко сказала мама, но в голосе ее была растерянность, она сильно побледнела.
Уязвленной она чувствовала себя в этот миг и одинокой. Я подошел к ней, но она меня даже не заметила.
— Ангелина Ефимовна… — начал было отец, скомкав газету, но мы так и не узнали, что он хотел сказать.
Ангелину Ефимовну же занесло.
— Охотно верю, что ваша жена талантливая актриса, — сразу повернулась она к отцу, — но геолог она плохой, и вы это сами прекрасно знаете. Так зачем же браться за науку?.. Подождите, не перебивайте меня, Дмитрий Николаевич… Вас умиляет, что ваша жена ради вас оставила театр, славу, Москву и стала помощницей и другом. Но что в этом хорошего? В театре она была на своем месте, а здесь? Смешно! Кому это нужно, чтобы хорошая артистка стала плохим геологом? Кому? Вам? Не думаю! Самой Лилии Васильевне — еще меньше. Недаром она работает спустя рукава. Научному учреждению, в котором она имеет несчастье состоять на должности?
Тут мама швырнула остатки образцов на пол и ушла к себе, а профессор Кучеринер с дрожащими губами (она уже раскаивалась в своей горячности) стала заполнять полевую карту. Папе — я это видел — очень хотелось пойти за мамой и успокоить ее, но он, наверное, постеснялся товарищей и, сопя, снова взялся за газету. Все стали потихоньку расходиться.
Когда я зашел в нашу комнату, мама лежала ничком на постели и плакала. Но потом она вспомнила, что от слез бывают морщины, и сразу вскочила. Мама умылась настоем каких-то трав, помазала лицо брусникой и яйцом— это называлось «маска» — и легла на спину, пока яйцо впитается в кожу.
— Моя мать права… Еще год-другой в этих условиях, и я превращусь в старуху, как эта Ангелина Ефимовна, О, ведьма! И все на ее стороне. Коля! Скорей включи радио!
Мама боялась, как бы опять не заплакать. Я поспешно включил. Передавали «Театр у микрофона».
— Новые пьесы, новые имена, — произнесла мама сокрушенно. — Я была сумасшедшей… Что я сделала с собой, со своим талантом? Любовь… Разве он способен это оценить? Да он Валю, эту ничтожную девчонку, ценит больше меня. Даже не вступился… И сейчас не идет. Ну что ж… Я знаю, что мне делать.
Она решительно взяла бумагу и быстро набросала текст телеграммы. Яйцо на ее лице засохло и действительно стало похоже на маску— желтую, сморщенную, чужую.
— Умойся, мама, — тихо попросил я.
Она умылась, переоделась и сама отнесла телеграмму Жене с просьбой передать ее по радио в Москву.
Женя молча взял лист и пошел в павильон, где была радиорубка. Я поплелся за ним. Я успел прочесть, кому эта телеграмма: режиссеру Гамон-Гамане.
Глава десятая
МАМА ВОЗВРАЩАЕТСЯ В МОСКВУ, А МЫ СТРОИМ ДОМ НА ЛЕДНИКЕ
Мама уехала в Москву. Она возвратилась в театр. Это было ее призвание, и никто не удивился. Отец ее не отговаривал, но был подавлен и, против обыкновения, как-то тих и кроток, хотя к нему кротость уж совсем не подходила. И не выдвигал вперед нижнюю челюсть.
Накануне отъезда папа с мамой проговорили всю ночь. Они совсем не ложились спать, бродили под полуночным солнцем возле озера, а «старики» больше обычного шевелились, шептались, наклонялись друг к другу, пока их не скрыл туман.
Я ждал их, ждал — мне ведь тоже хотелось поговорить с мамой перед разлукой, — да так и уснул в одежде на маминой постели. Потом они пришли и стали есть какую-то еду, греметь посудой, и никто не поругал меня, что я лежу в башмаках на постели.
Сквозь сон я услышал, как мама сказала:
— Это страшно! Двадцать лет жизни, выброшенной неизвестно на что… Судьба Селиверстова не дает мне покоя. Да, я испугалась! Очнуться когда-нибудь, как он, прожив уже полвека. Но я бы не могла после этого ходить и блаженно улыбаться. Ты слышал, как его прозвал Коленька? Рип ван Винкль. Очень развитой мальчик! Я оставляю тебе самое дорогое, что у меня есть в жизни, — Коленьку! Почему ты все молчишь? Мы расстаемся всего лишь на два года. Дима! Скажи что-нибудь… Знаешь, очень вкусные эти консервы «персики». Я положу тебе еще?.. Потом, на этот раз очень неудачный коллектив! Ты еще с ними хватишь горя зимой. Одна Ангелина Ефимовна чего стоит! Старая ведьма!.. А эта Валя — ломака. Корчит из себя невесть что. Некрасивая, а держит себя как красавица!