Встреча с неведомым

Мухина-Петринская Валентина Михайловна

Бехлер с нетерпением ждал рабочих и повара, так как до их прибытия ему приходилось работать за четверых.

Как я уже сказал, комнаты нашего сборного домика походили на каюты морского корабля. Это первый заметил Ермак. Не это ли навело его на мысль привезти нам настоящего кока?

Конечно, какой моряк пойдет добровольно на плато, где о море напоминают лишь редкие морские птицы, бог весть как залетевшие сюда, в самое сердце гор. Но Ермак, настроившийся на «настоящего кока», ухитрился где-то его раздобыть.

Из вертолета выскочил маленький вертлявый матросик

с совершенно круглым, будто его циркулем вымеряли, лицом, на котором безмятежно сияли озорные глаза. Матросик держал в правой руке огромный чемодан, а в левой — старенькую, видавшую виды, балалайку. Поставив чемодан, матрос осмотрелся, свистнул горестно, узнал в отце начальника и лихо откозырял:

— Бывший кок «Мурманца» Гарри Боцманов прибыл в ваше распоряжение, товарищ начальник!

Отец внимательно осмотрел кока, сдержанно поздоровался и пожелал проверить документы. Кок охотно достал из кармана бушлата кожаное портмоне и протянул отцу справку, где черным по белому значилось, что Гарри Петрович Боцманов с такого-то по такое исполнял на «Мурманце» обязанности корабельного кока и уволился по собственному желанию.

— Что ж, плохо было на корабле? — поинтересовался отец.

— Очень хорошо, товарищ начальник!

— Так почему же вы уволились?

— Проворовался, гражданин начальник! — правдиво отрапортовал Гарри Боцманов.

— Что?!

— Так точно, никуда не денешься! Хотели под суд отдать, но ввиду моей молодости пожалели! решили отправить на плато для исправления.

— Только вора нам не хватало! — горько посетовал отец. — Что же вы украли?

— Шоколад.

— Такой сластена?

— Никак нет, терпеть не могу. Просто продавал на частном рынке из-под полы.

— Гм!.. Ну что ж, у нас продавать некому, живем как при коммунизме, без купли-продажи. Готовить-то хоть умеешь?

— Природные способности к этому делу. Капитан плакал, расставаясь, в три ручья. Команда объявила голодовку, не принимая нового кока. Творчески работал, товарищ начальник полярной станции! Горел!

Отец грустно взглянул на покрасневшего Ермака и ушел.

— Почему вас зовут Гарри? — поинтересовалась Валя. — Разве вы англичанин?

— На плато, оказывается, и девушки есть!.. — ухмыльнулся кок. — Нет, я не англичанин, я рязанец. Был в кино такой артист Гарри Пиль. Мама им увлекалась.

При виде кока все приуныли, особенно Бехлер. Но оказалось, что напрасно. Готовил Гарри действительно хорошо. Только уж очень был болтлив и врун ужасный. Даже не знаю, с кем его сравнить — с бароном Мюнхаузеном или Ионом Тихим, написавшим свои знаменитые «Звездные дневники».

Утром Ермак улетел обратно, и я был свидетелем то-го, как начальник полярной станции разъяснил пилоту, сколь важна моральная чистота людей, делающих дело в планетарном масштабе.

— Я понимаю вас, Дмитрий Николаевич, — горячо уверял Ермак, — теперь я привезу… У меня есть в

Анадыре два брата на примете — отличные люди! А насчет кока вы не волнуйтесь, я взял над ним шефство. И вообще он очень хороший человек: как на балалайке играет! А насчет шоколада — это просто затмение на него нашло. Конь о четырех ногах, да спотыкается.

— Это вы убедили не отдавать его под суд?

— Ну да, я. Да вы не беспокойтесь.

Ермак сдержал обещание и действительно привез двух эскимосов. Вертолет уже стоял минут десять, а они всё выходили: сначала два брата-близнеца, в кухлянках и фетровых шляпах, надетых явно по торжественности момента, их мать, старая-престарая эскимоска в меховых штанах и оленьей кухлянке, жена одного из братьев, одетая обыкновенно, как одеваются и в Москве, — в платье и пальто, на голове пуховый платок, и их дети — я насчитал ровно восемь, — одетые по-эскимосски и по- русски.

На этот раз отец серьезно разобиделся на Ермака.

— Где я помещу этот детский сад? — гневно спросил он. — Вы смеетесь надо мной? Вам ничего нельзя поручить. Скажу откровенно, я был о вас лучшего мнения.

Все стояли растерянные. Кок на мгновение выглянул из кухни в белом халате и колпаке, показал белоснежные зубы и скрылся. Тело у него было словно на пружинах. Братья почувствовали недоброе и заволновались.

— Товарищ Черкаса, не просим детский сад… Своя яранга будем строить, — сказал один из братьев.

Как я потом заметил, говорил всегда он, за двоих; другой близнец только согласно кивал головой.

— Мы и в Магадане не водил в детский сад. Мы же уволились. Мы навсегда сюда приехал. Хорошее место здесь. Однако, уже были в этих краях, оленей пасли.

— Вы были здесь? — удивился отец.

— Я был. Охотился на быка. Оленей пасли там, внизу. Хороший долина есть. Сколько хочешь корма для оленей. В совхозе работал. Хороший, однако, совхоз. Премии мне давал.

— Почему же вы ушли из этого совхоза? — настороженно спросил отец.

— Брат за мной приехал. Квартиру в Анадыре получал, топить не надо, всегда тепло есть. Уговорил меня приехать. Грузчиками там оба работали в бухте — хорошо было.

— А почему же ушли оттуда, если хорошо? — угрюмо допрашивал отец.

— А теперь я уговорил брата. Отличные места здесь! Однако, лучше Анадыря. И в квартире жарко. Зачем так топить? На охоту будем здесь ходить. Всегда дичь свежая будет. Оленей разведем. Рыбу будем ловить. Для себя и для всех вас. Всем хватит. Богатый край здесь — людей еще не наехал. Ягоду будем собирать, грибы…

— А на полярной станции будете работать? — кротко поинтересовался отец, выдвигая вперед нижнюю челюсть.

— Почему не будем? Будем, однако. Что велишь, то и работаю. Плотничать умеем, оленей пасти умеем, охотиться умеем, рыбу ловить умеем. Что еще тебе надо? А жена моя уборщицей умеет. Она в конторе совхоза убирала. Награда есть. Не отправляй назад…

Ребята, немного понимавшие по-русски, услышав, что их могут отправить назад, подняли отчаянный рев. Женшины стояли неподвижно, как статуи, и грустно смотрели на отца, не пускавшего их в рай.