Встреча с неведомым
Шрифт:
– Загадка мантии Земли скоро будет разгадана...- донесся до нас голос Жени.
– Профессор?
– кивнул на него Топорик (почему Топорик?). У него была противная привычка подмигивать. А Рахит все время хихикал, к месту и не к месту. Может, это у него было нервное? В пятом классе со мной учился мальчик, он всегда смеялся у доски, за что ему снижали отметку. Но он действительно не мог удержаться.
– Просто научный работник,- ответил я Топорику,- кандидат.
– Ах, просто научник? Кандидат... в профессора или академики?
–
– А ты тоже кандидат?
– Мне девятнадцати не исполнилось, учиться да учиться еще надо,спокойно пояснил я, делая вид, что не замечаю насмешки.
– Будешь учиться?
– А как же?
– удивился я.
– А кто у тебя папаша?
– Это спросил сам Гусь.
– Географ.
– Преподает в школе географию?
– Нет, он исследователь. Сейчас в Антарктиде.
– Ишь ты! Ну, а мы - чурки с глазами,- представился Гусь. Водянистые глазки его злобно сощурились. Пожалуй, ему было все сорок лет...
Топорик подмигнул. Рахит захихикал. У меня заныло под ложечкой. Я ощутил что-то вроде тошноты. И жалко мне их было, и как-то противно. А перед Гусем они явно заискивали, хотя он был худший из них.
– Из-за интеллигенции все беды,- изрек Гусь. Застарелая как туберкулез, ненависть прозвучала в его надтреснутом голосе.- Я не какой-нибудь там контрик. Против Советской власти ничего не имею, но интеллигенцию ненавижу от всей души. Интеллигенция и атомную бомбу придумала...
Я с удивлением посмотрел на Гуся. Такого дурака я встречал первый раз. А он продолжал, красуясь перед товарищами, которые слушали его совершенно серьезно и даже одобрительно:
– Попался мне один такой, из интеллигенции, в очках и с портфелем... В глухом переулке. Решил я позабавиться. Показал ему перочинный ножик и говорю: "Встань на одну ногу и кукарекай, да погромче у меня, не то..."
Парни так и закатились, уж очень им было смешно. Особенно заливался Рахит.
– Ну и что, кукарекал?
– лениво спросил Сурок.
– Еще как! Это ж, доложу я вам, было зрелище. Кукарекал, пока мне не надоело слушать. Тогда я поддал ему ногой под зад: "А ну, беги, пока я тебе!" Ох и удирал!
Все хохотали до слез, только цыган Мору как-то странно посмотрел на меня.
– Какая чушь!
– не выдержал я. Гусь сощурился.
– Слышите, ребята, он не верит! Ты не веришь мне?
– Конечно нет. Не понимаю, зачем вам надо выдумывать такое? Что за удовольствие!
– Значит, я это выдумал?
– Вам лучше знать... Этого просто не могло быть.
– А ты... чудак! Почему же не могло?
– Потому что интеллигентный человек никогда не унизит своего достоинства ни перед кем. Это узнали еще фашисты. И задолго до фашистов было известно.
– А ты, видать, интеллигенцию выше всех ставишь?..
– Народ, у которого нет интеллигенции, называется дикарями. Чем культурнее народ, тем он больше любит и бережет свою интеллигенцию. Когда физик Ландау попал в автомобильную катастрофу...
– Не знаем, расскажи!
– поспешно сказал Мору.
Парни слушали, как ребята в детском саду, не дыша и заглядывая мне в рот. Гусю это не понравилось. Вообще я ему не понравился с самого начала. С какой злобой он поглядывал на меня!
Едва я закончил рассказ, как в зимовье вошли сразу трое: двое работников милиции и шофер. Кажется, и Гусь, и его компания милицию любили еще меньше, чем интеллигенцию. Все они молча, с великим неодобрением наблюдали, как прибывшие отряхивались от снега, раздевались, здоровались. Егор Слепцов предложил чаю, назвав старшего по имени и отчеству: Михаил Михайлович. Это был начальник районной милиции Захарченко.
Я вздохнул с облегчением. Я немножко знал Захарченко, он раза два был у нас в обсерватории. Меня он вряд ли запомнил. Зато с Марком они были хорошо знакомы. Марк так и просиял, когда его увидел.
Они обнялись, и Марк, к великому изумлению всех присутствующих, простодушно чмокнул Михаила Михайловича в щеку. Гусь, не выдержав, сплюнул.
Прибывшие подошли к большому столу. Сюда пересел и Марк. Якут, довольно улыбаясь, подал крепчайший чай, хлеб, консервы и сахар. Кроме Марка, который за что-то любил Захарченко, только я да Егор от души ему обрадовались. Гусь и его гоп-компания явно скисли, а Лиза и Женя так разговорились, что даже не заметили их прибытия. Я подошел к ним и постоял минут пять. Теперь говорила Лиза, а Женя слушал, не сводя с нее глаз. Что-то он запоет, когда узнает, что она дочь Абакумова? Ведь Казаков очень злопамятен и расчетлив.
– Когда я была маленькой, я верила, что до радуги можно дойти...улыбаясь рассказывала Лиза.- Радуга сияла за березами, совсем близко, просто рядом. И я бежала через рощу, так что пересыхало во рту и начинало колоть в боку. Ох! Потом оказывалось, что радуга за холмами, и я снова шла, хотя знала, что дома ждет нахлобучка. Мама боялась, что из меня выйдет бродяжка. Если бы я сказала ей про радугу, мне досталось бы еще больше: в Кедровом не жаловали все то, что не имело здравого смысла.
Лиза замолчала, задумавшись.
– Вы странная девушка!
– сказал Женя.
С обидой я почувствовал, что сейчас лишний, и медленно отошел. Вряд ли они это заметили.
Пурга вроде стала завывать тише. К утру, наверно, стихнет, и мы отправимся домой. Хоть бы вертолет не повредило. Я взглянул на часы. Только девять вечера. Мне стало грустно.
Милицейские работники уже утолили голод и теперь не торопясь попивали чай. Я присел на нары.
Милиционер Сережа Прошкин был не старше меня (доармейский возраст), у него был вздернутый конопатый нос и обиженные голубые глаза. А начальник милиции Михаил Михайлович Захарченко походил на комиссара Мегрэ. Широкоплечий, сильный и, кажется, добрый. Надо спросить Марка, откуда он его знает.