Встреча с неведомым
Шрифт:
– Мне приходилось наблюдать, как на зимовщиков нападала тоска.
– На меня бы не напала! Когда есть научная работа, добрые друзья, природа, книги и радио - чего еще надо?
– А вот Николай у меня горожанин, никак не хотел из Москвы уезжать,усмехнулся отец.
Я сразу предпочел от этой темы удалиться подальше и пошел помогать Селиверстову.
Мы шли узкой тропой, захваченной камнями и гниющими деревьями.
– Медведь проложил, его тропа,- пояснил отец и невольно потрогал ружье.
Ыйдыга опять исчезла из виду. Тайга становилась все
– И в толпе, и в лесу мне как-то душно, тревожно,- неожиданно признался отец.- То ли дело широкие дали!.. Простор...
Лес неохотно расступился, уступая место исчерна-красным скалам. Огромные плиты, поставленные вертикально. Между ними изуродованные голодные лиственницы, жадно ищущие корнями корм.
И вдруг сверкнул перед нами, отражая солнце, далекий еще ледник.
Отец ускорил шаги, он шел первым.
Обогнув с востока гору, мы остановились над обрывом.
– Черт побери!..- воскликнул в восторге отец.
Три глубоких, светлых, спокойных озера, в овальной темно-красной раме прибрежных скал, лежали перед нами далеко внизу, отражая зеленоватое небо. Мощный, ослепительно сверкающий на солнце ледник подползал к самым озерам, питая их собой, словно белая медведица, кормящая молоком трех детенышей. Все три озера были проточны - одно продолжение другого - и давали жизнь реке, которая текла дальше, голубая и прозрачная, как небо, которое она отражала, холодная, как ледник, давший ей жизнь.
– Ледник!
– закричал отец и даже побледнел от волнения.
– Валя, Фома Сергеич, вы видите - ледник? Теперь мне все понятно. Воды с текущего ледника сначала отстаиваются в этих трех озерах. Оттого так чиста Ыйдыга. Но начало реке все же дает ледник, как я и предполагал!..
Отец бросился вниз, ломая кустарники. Мы едва поспевали за ним. На берегу, под огромной лиственницей, мы побросали свои мешки.
Отец и Валя тут же занялись съемкой истока. Селиверстов пошел собирать растения. А я долго стоял, потрясенный только что испытанным ощущением. Словно кто горло мне сжал, сердце колотилось. Впервые природа, то есть нечто бездушное, предстала передо мной такой величавой, торжественной, одухотворенной.
Начиная с этого дня, Север неуловимо и властно стал захватывать мою душу, подчиняя ее себе. Отныне я уже не удивлялся, как могли мои родители променять Москву, культуру, успех на скитания в безлюдной тайге и горах. Я понял, в чем дело. Как говорит мой друг Вовка, до меня дошло.
Боюсь, что кто не был на Севере, меня не поймет. Не в том дело, что я увидал красивую картину, красивый ландшафт, а в том, что передо мной внезапно и чудесно, как озаренная молнией, предстала как бы душа этого ландшафта - самая суть Севера. Ну, кто и теперь не понял, для него и стараться объяснять не стоит.
Поколебавшись немного, за кем идти, я бегом догнал Селиверстова. Несколько часов мы с ним без устали обыскивали все трещины и щели между камнями,
Найдя интересный экземпляр, Фома Сергеевич аккуратно выкапывал его ножом и осторожненько, боясь повредить, складывал в специальную сумку, которую я перед ним держал.
Сумка уже давно была полна, но Селиверстов никак не мог оторваться от своих поисков. "Вот экземпляр камнеломки получше того, что в сумке...", "А нет ли чего нового за той скалой?.." Обыскивая каждый камень, каждый ручеек, мы заходили всё дальше. Мне пришла в голову мысль: "А вдруг выйдет медведица?" Бехлер говорил, что они злые в эту пору года. Я хотел сказать об этом ботанику, но он увидел неподалеку новый вид лисохвоста и бросился к нему, не дослушав меня. Где-то близко раздался выстрел. Эхо повторило его за горами.
– Что это?
– закричал я, вздрогнув.
– Наверное, Дмитрий Николаевич охотится,- спокойно отозвался Селиверстов.
И вдруг я увидел лошадь и жеребенка. Они с большим любопытством смотрели на нас, ничуть не показывая страха. Увидел их и Селиверстов и от удивления выронил сумку. Лошади паслись так спокойно, будто где-нибудь в Подмосковье.
– Дикие лошади?!
– воскликнул Селиверстов.- Не подходи, они кусаются!..
Я попятился. Но лошади не обнаруживали ни малейшего намерения кусаться. Они подошли ближе и как будто ждали, что мы их угостим хлебом или сахаром.
– Совсем ручные лошади!
– удивился Селиверстов.
– Давайте их захватим!
– предложил я.
– У нас же нет уздечки...- пробормотал ботаник.
Но я уже полон был мыслью захватить этих лошадей. Вот подспорье будет на базе! Можно на этих лошадях в лес за дровами ездить! Забыв о страхе, я выломал себе хворостину и погнал лошадь с жеребенком к реке. Они послушно пошли.
Так отец и увидел нас: впереди меня, гонящего лошадь с жеребенком, позади удивленного Селиверстова.
– Что за черт!
– заорал отец, бросая теодолит.
– Ой, какие хорошенькие!
– нараспев сказала Валя и бросилась угощать их лепешками.
– Где вы их нашли? Чьи это лошади?
– обрушился на нас отец.
– Неподалеку, вон за скалами,- пояснил Селиверстов.
– Это, папа, его лошади...- ответил я на второй вопрос.
– Кого это его?
– рявкнул отец.
– Ну, того человека, которого я видел.
Отцу показалась в моем тоне торжествующая нотка, и это его окончательно взбесило.
– Дурак!
– заорал он и даже выдвинул вперед нижнюю челюсть, что он делал в крайнем раздражении.
Дурак так дурак. Я скромно промолчал. Пусть как хочет объясняет появление лошадей. Мне-то что!
Молча мы смотрели на лошадей, с удовольствием поедающих лепешки из Валиных рук. Это были крепкие, коренастые мохнатые лошаденки. Мать - серая, в яблоках, спокойная и добродушная, жеребенок - ярко-рыжий, озорной и веселый.
– Ой, какой хорошенький!
– причитала Валя, обнимая жеребенка.- Какой ему чубчик подрезали, как мальчику. Посмотрите, какая у него модная челка!