Всегда вместе
Шрифт:
— Музыку любите? — спросила Альбертина Михайловна Хромова.
Она села за пианино:
— Хотите «Турецкий марш»?
…Бурдинская несколько минут не снимала рук с клавиш.
— Если бы вы знали, как я тоскую по сцене!
— Что вас оторвало от театра?
— Вы думаете: семья, хозяйство? Нет… Это было для меня таким несчастьем — потерять голос. Я думала, что лишу себя жизни. А потом решила, что в нашей стране и безголосая певица может пригодиться, если она хочет быть полезной… Когда мы приехали на рудник, Сереже было три или четыре
Выпуклые глаза Бурдинской затуманились:
— А когда мои дети подросли, они стали приводить товарищей, и я решила с ними заниматься…
Татьяна Яковлевна с неясностью смотрела на Альбертину Михайловну. Овечкина задумалась.
Бурдинская весь вечер говорила — охотно, с подчеркнутой откровенностью. У нее была особая манера разговаривать.
«Помните?» говорила она о картинах Сурикова, будто не раз ходила с Хромовым по залам Третьяковской галереи.
«Помните?» повторяла она, когда зашла речь о театре, будто только вчера они вернулись с премьеры.
«Помните?» вновь и вновь спрашивала Бурдинская — заходила ли речь об Останкине или Кускове, Собачьей площадке или Патриарших прудах, Шестой симфонии Чайковского или портретах Крамского.
Да, она многое знала, многое читала, видела. Может быть, слишком самоуверенно высказывала она свои суждения. Сбить ее было трудно: из огромного запаса памяти она извлекала цитаты, авторитетные свидетельства, заключения, применяя их с удивительной последовательностью и точностью.
Отправляя своих мальчиков спать, Альбертина Михайловна проверила, чистые ли у них руки, и каждого поцеловала в лоб.
— Я вам говорила, — басила она, не стесняясь присутствия детей, — что они будут без ума от ваших уроков. Они уже мечтают быть географами.
— Простите, — сказан Хромов, — но вы ошибаетесь: у меня еще не было ни одного урока.
— Это не имеет значения, — невозмутимо ответила Бурдинская.
Когда мальчики удалились в спальню, Бурдинская со вздохом заметила:
— Семен Степанович очень строгий отец. Он ввел для детей трудовое воспитание. Валерик ходит за продуктами, Сережа пилит и колет дрова, таскает воду, Петруша прибирает комнаты… Я не могу понять, насколько это необходимо. Мы достаточно обеспечены, чтобы не обременять этим своих детей.
— Я союзник вашего мужа, — сказал Хромов.
В разгоревшемся споре Овечкина приняла сторону Хромова. Татьяна Яковлевна безуспешно пыталась примирить спорящих. Затем Бурдинская перевела разговор на школу, упрекая учителей в неумении понять душу ребенка, в неделикатности и нечуткости. Варвара Ивановна выгнала Сереженьку из класса за то, что он на уроке читал книгу. Она резка и не щадит детского самолюбия. Геннадий Васильевич не хочет ничего знать, кроме своей математики,
— Как же так? — не выдержал Хромов. — Вы же при мне давали им самую лестную характеристику.
— Конечно, — как ни в чем не бывало ответила Бурдинская, — ведь я знаю, как себя вести в обществе. Зачем же портить отношения!
— Они, мне кажется, и так испорчены, — возразил Хромов. — Надо не подслащивать плохие отношения, а устанавливать хорошие, прямые и ясные.
— Меня не любят в школе, — коротко ответила Бурдинская. — Считают мещанкой.
— Почему?
— Потому что я люблю красивые вещи, потому что я требую от ребят воспитанности…
Хромов покачал головой:
— Думаю, что не в этом дело. Может быть, вы не замечаете своих ошибок?
— Может быть, — пожала плечами Бурдинская.
Перевалило за полночь, и Хромов стал прощаться. Собрались уходить и учительницы.
— Шура, вы остаетесь у меня, — прогудела Бурдинская.
Они обе вышли провожать Хромова и Добровольскую в переднюю.
— Я очень рада, что вы наконец посетили мой дом. — Альбертина Михайловна вновь поднесла руку к губам Хромова и расцеловалась с Добровольской. — Я и Семен Степанович будем с вами друзьями…
Едва они вышли, Татьяна Яковлевна заговорила:
— Это один из немногих домов на руднике — понимаете, один из немногих, — где вы отдыхаете и телом и душой.
Они шли по слегка присыпанному снегом льду Джалинды.
Хромов не знал, что ответить: он еще не разобрался в своих впечатлениях от дома Бурдинской.
— Почему учителя не любят Альбертину Михайловну? — опросил он.
— Вот-вот! — зачастила Добровольская. — Геннадий Васильевич почему-то решил, что она бывшая дворянка. Варвара Ивановна считает, что она отвлекает ребят от учебы.
— А вы как думаете?
— Это недоразумение, Андрей Аркадьевич, взаимное непонимание — вот и все!
Они вышли к берегу. Хромов остановился:
— Взгляните, Татьяна Яковлевна, какие звезды! В который раз смотрю и не могу наглядеться!
Он запрокинул голову и долго смотрел на крупные, в синем мерцании, звезды, усеявшие низкое небо Забайкалья.
— Куда вы смотрите? — тронул он Добровольскую за локоть: учительница стояла лицом к только что покинутому ими Заречью.
Она показала на огоньки в одном из окон заречинской больницы.
— Бедный Семен Степанович, — сказала, вздохнув, Добровольская. — Он так редко бывает в своем доме…
6. Урок
Прошли дни праздника.
Хромов привыкал к школе, втягивался в ее будни. Он посещал уроки других учителей и находил, чему поучиться и у Геннадия Васильевича, и у Платона Сергеевича, и у Татьяны Яковлевны, сопоставлял, сравнивал — одним словом, учился сложному делу педагога.
Интересовался он и жизнью рудника. Побывал с Владимирским и Брыновым в горном цехе, на обогатительной фабрике, на строительстве гидравлики.