Всегда вместе
Шрифт:
Варвара Ивановна, закутавшись в шаль, сидела с Шурой Овечкиной на скамейке у окна. Хромов сел рядом. Учительница литературы была расстроена.
— Ну и ничего особенного! — говорила Шура Овечкина. — И не надо переживать. Подумаешь, три-четыре человека на семьдесят учащихся! В других школах неуспевающих гораздо больше.
— Не утешайте! — жестко ответила Варвара Ивановна. — Я виновата. Астафьев и Владимирский учатся в классе, которым я руковожу…
— Но вы же с ними столько возились! И дополнительные занятия проводили… А Митю папа с бабушкой избаловали.
— А Захар? —
— Не могу понять, что с этим мальчиком, — угрюмо ответила Варвара Ивановна. — Сочинения пишет грамотно, хорошим языком. Вызовешь — молчит.
Геннадий Васильевич, окруженный ребятами, склонив голову к баяну, перебирал клавиатуру и тихонько наигрывал. Рядом с ним сидел дед Боровиков.
— Пойдемте к ребятам, — предложил Хромов. — Споем.
Овечкина, точно ждала этих слов, сорвалась с места.
Хромов, не дожидаясь согласия Варвары Ивановны, быстро поднялся, пересек зал и остановился перед Борисом Зыряновым и Антоном Трещенко. Оба, как по команде, отодвинулись друг от друга, и Хромов сел между юношами на освободившийся стул.
— Ну, кто же здесь запевала? — спросил ребят учитель географии.
— У нашего Зыряна самый здоровый голос, — сказал Тиня Ойкин. — На всем руднике такого баса нет.
Зырянов выпятил губу, собираясь протестовать, но не успел: учитель негромко, но звучно выводил первые слова запева:
По долинам и по взгорьям Шла дивизия вперед…Его поддержал звонкий, задорный голосок Зои Вихревой:
Чтобы с бою взять Приморье…И уже с десяток молодых голосов под баян Геннадия Васильевича вели песню дальше. В маленьком школьном зале заколыхались боевые знамена приамурских партизан, и лихие эскадроны героев шли с боями вперед, занимали города, чтобы утвердить в родном крае власть Советов и закончить свой поход на берегах Тихого океана…
Сильным голосом Шура Овечкина затянула новую песню. К кружку, где находились учителя и дед Боровиков, потянулись все, и в зале на смену приамурским партизанам зазвучали «Три танкиста, три веселых друга».
А потом Геннадий Васильевич заиграл плясовую.
Тиня Ойкин остановился возле Зои и, забавно подогнув ногу, вызвал ее на танец. Девушка встряхнула косичками, притопнула ногой, обутой в сапожок, и оба пустились в пляс.
И все завертелось, закружилось в маленьком зале.
Хромов опустился возле Варвары Ивановны на прежнем месте у окна. Шаль учительницы лежала на скамье, один конец свисал почти до пола.
— Ну вот, наконец-то вы забыли про свою шаль! — засмеялся Хромов.
Каменное лицо Варвары Ивановны тронула еле заметная улыбка.
— Вы знаете, — вдруг как-то очень доверительно сказала она Хромову, — школа — родник вечной молодости. Здесь трудно состариться душой…
И она нехотя накинула шаль на плечи.
Вечер закончился.
На улице было светло и холодно. Небо казалось низким, звезды — близкими и крупными.
Сквозь
— Что это за песня? — Хромов остановился.
— Это песня партизанская, о знаменитом командире Журавлеве, — объяснил Кеша.
Они возвращались вместе. Рядом с Кешей молча шел Захар.
— Это у нас поют, — добавил Кеша. — Значит, старушка Боровикова в гостях. Она вместе с дедом партизанила. Марфа Ионовна всегда эту песню заводит. Или о Погодаеве.
Захар всю дорогу молчал. «Какой у него голос?» невольно подумал Хромов. За весь вечер этот юноша с тонким лицом не произнес ни одного слова и не пел.
— Понравился тебе вечер? — обратился к нему учитель.
Захар пожал плечами. Кеша ответил за него:
— Хороший вечер!
«Что же он, Захар, немой?» невольно подумал Хромов.
А Захар Астафьев, не доходя до евсюковского дома, попрощался и, скользнув мимо заплота, растаял в светлой синеве.
5. В доме Бурдинских
Дом Бурдинских посещали и учителя и школьники.
Однажды, еще до праздников, Шура Овечкина пришла в школу в новом жакете с буфами. В другой раз в таком же наряде учителя увидели маленькую Полю Бирюлину. Ее подруги с интересом трогали пышно взбитые в плечах рукава. Между ними совсем затерялась крошечная Полина головка.
На второй день праздника Хромов вечером собрался к Бурдинским. Хозяйка встретила его в передней шумными приветствиями. Она сама поднесла свою белую крупную руку к губам Хромова. Заметно было, что приход учителя обрадовал ее.
— К вам очень идет серый костюм, Андрей Аркадьевич! — ласково басила Альбертина Михайловна. — Всегда носите серое. А вот галстуки вы не умеете подбирать… Да, да, не умеете. Я вам сама подыщу под цвет костюма… Можете положиться на мой вкус!
Она ввела Хромова в комнату, служившую, видимо, и столовой и гостиной.
На стенах висели всевозможных цветов аппликации. Слева от огромного, в человеческий рост, зеркала — на прямоугольнике серого полотна цвели вышитые васильки, ромашки, незабудки. Над пианино, на красном шелке, резвые танцовщицы в шелковых синих юбочках отплясывали что-то развеселое. Справа от танцовщиц висел «карманчик» из черного бархата, а на нем — экзотические попугаи на ветках.
Чем-то пестрым, вышитым, кружевным были покрыты и обеденный стол, и пианино, и круглые тумбочки. Даже из-за прикрытой дверцы буфета высовывался кружевной треугольничек, словно говоря: «Вот видите, нас так много, что и места нехватает: вон куда меня запрятали!» Стоило куда-нибудь положить руку, и пальцы мгновенно нащупывали или гипсового слоненка, или зеркальце в виде арфы, или какой-нибудь флакончик из граненого темносинего стекла…