Все только начинается
Шрифт:
— Какая чушь…
— Да? А почему же он тогда со мной четыре года амуры крутил, а как дело к защите пошло — бросил? Потому что я тоже не москвичка, вот почему! Я ж из Тулы, все годы в общаге прожила! Он расчетливый, Пашка. Он зна-ает, что ему надо. Захотел классного секса — получил! — сказала она с пьяной откровенностью. — Ты бы знала, что мы с ним вытворяли на моей койке, когда соседки уходили — Кама сутра позавидовала бы! Наелся Пашка секса, захотел потом москвичку, на которой можно жениться — получил! Он ушлый… у нас с тобой.
Это «у нас с тобой» резануло меня больше, чем все остальное, сказанное
— Скажи, — вцепилась я ей в руку, — скажи: все это время, пока мы с Павлом вместе, ты… Он… Он — приходил к тебе?!
— Ни разу, — сразу как-то сникла и увяла Лара. Пьяная бравада слетела с нее, она начала приходить в себя. — Ни разу не пришел. Хотя я так его ждала… Я его даже в подъезде караулила, чтоб ты знала.
— А он?
— А он — ничего… Иди, говорит, домой…
— Правильно! — у меня отлегло от сердца. — Совершенно правильно говорит. Иди ты в самом деле домой, Ларка. И проспись. Завтра сама ведь пожалеешь, что ко мне приходила.
Она понуро встала и поплелась назад в прихожую. Захлопнув за ней дверь, я вернулась на кухню. И с омерзением выкинула в мусорное ведро чашку с чаем, которую получасом раньше поставила перед Ларой, и к которой она даже не притронулась…
Даже сейчас, спустя двадцать два года, при воспоминании о том, с каким настроением я спускалась по лестнице, чтобы сесть в разнаряженную машину и поехать на собственную свадьбу, меня охватывает ледяная дрожь. Почему-то мне казалось тогда, что стоит мне только увидеть Павла, заглянуть ему в глаза — и я сразу пойму, действительно ли я представляю для него не больше, чем неизбежную необходимость на пути к покорению столицы. «Дурочка, но ведь до сих пор у тебя не было сомнений в том, что он тебя любит!» — уговаривала я себя. Но в горле стоял ком, и белоснежное платье с невесомой фатой, которыми до сих пор я не могла налюбоваться, вдруг стали казаться глупым мещанским нарядом, захотелось выскользнуть из него, бросить… Что стоит это платье, если он меня не любит?
— Ты прямо как на каторгу идешь, Танюша, — сказала мне мама, обнимая на пороге. — Ох, дочка, вспоминаю себя на твоем месте — я тоже тогда так волновалась, так волновалась! И ничего — тридцать лет прожили, не хуже людей, хотя всяко у нас хватало, конечно… Иди, Танечка. И будь счастлива!
Я спустилась вниз, к ожидавшему меня Павлу. Была поздняя весна. Как будто бы вдруг тоже решив принять участие в свадебном торжестве, май бросил мне под ноги нежную зелень травы, пышные шапки первых одуванчиков, полил наши головы солнечными лучами, осыпал прозрачными лепестками яблоньки, что росла неподалеку… Я стояла возле невозможно красивого, одетого в элегантную «тройку» кремового цвета Павла, — улыбаясь, он протягивал мне маленький, но изящный букет с длинными свисающими лентами — и смотрела на него, не отрываясь.
— Что с тобой? — улыбка слетела с его лица, он взял меня за руку. Как тогда, в Сокольниках…
— Скажи, — спросила я, чуть не плача, — скажи — ты меня и вправду любишь?
— Да ты что?! — Он даже побледнел от возмущения. — Да ты что, Танька? Что с тобой? Комплекс невесты, что ли?
— Нет, ты скажи мне. Пожалуйста!
Не обращая внимания на то, что безнадежно сминает этим свой шикарный
— Танька, Танюха, родная моя, — голос у него был такой проникновенный, что нельзя, невозможно было ему не поверить! — Клянусь тебе всем, что есть у меня дорогого, самим собой клянусь, Сокольниками, где мы с тобой поцеловались, вот этой яблоней, всем сегодняшним днем — я тебя люблю! Я с ума по тебе схожу, Танька! Честное слово! Клянусь! Выброси из головы все свои дурацкие мысли и, пожалуйста, пойдем скорее поженимся!
Я бросилась ему на шею, глотая слезы. Он бережно подхватил меня за спину, поднял, понес к машине.
— А вот ревешь ты совершенно напрасно, — сказал он снова улыбаясь, я слышала это по голосу. — Размажешь макияж — люди будут говорить, что тебя насильно замуж выдают… Хотя, честное слово, Танька, я бы от тебя и «насильно» не отказался!
Через месяц после свадьбы мои родители переехали жить на дачу в Жуковском, и маленькая, но уютная «сорокапятка» на «Речном вокзале» стала целиком в нашем распоряжении. Ларкины слова о том, что я иду у мужа «за коммерческий проект», все-таки не шли у меня из головы целый год. А через год я раз и навсегда перестала думать об этом: никакая актерская игра не смогла бы придать столько сияния его глазам, когда я сказала, что жду ребенка.
— А ты меня не обманываешь? — спросил он подозрительно. И тут же сам рассмеялся своему тону: — Не сердись, Танька! Это я от неожиданности.
— Ты рад?
Он подхватил меня и закружил по комнате:
— Я рад, я рад, я рад! Ты даже не представляешь себе, как я рад!
…В тот вечер мы пили шампанское, и Павел, держа меня за обе руки, смотрел блестящими от счастья глазами. Больше я ничего не помню об этом вечере. Я заметила, что это вообще общее свойство всех счастливых вечеров — о них не запоминаются никакие подробности, кроме того, что хочется немедленно уснуть или умереть, потому что лучше уже не будет…
Через девять месяцев я вернулась из роддома домой с близнецами — Анькой и Ванькой. На дворе стоял 1986 год, полки магазинов, и без того не блещущие разнообразием, стали и вовсе пустеть. Павел работал в каком-то заштатном НИИ, куда его направили по распределению, и параллельно проворачивал свои бесконечные сделки. После декрета я возвратилась на свою работу — в бухгалтерию вентиляторного завода. Так прошло несколько лет. Мы не бедствовали, но…
Сейчас, стоя в прихожей у зеркала, я не могу понять: когда это началось? Почему, по какой причине мы стали так отдаляться друг от друга?
«Заел быт» — сказать так было бы проще всего. Но в глубине души я чувствую, что это верно только наполовину. Хотя и «быт» я бы тоже не стала полностью сбрасывать со счетов. Принято считать, что на самом деле он «заедает» только очень ограниченных женщин. И дети — цветы жизни — должны приносить только радость, умиление, счастье и ничего больше.
И все это у нас было — и радость, и умиление, и счастье. Продолжая разглядывать свое отражение, я улыбнулась сквозь слезы милым сердцу воспоминаниям.