Все оттенки боли
Шрифт:
— Да? И кем ты себя видишь? — осторожно, чтобы не спугнуть намерения, поинтересовалась мама и аккуратно ударила палкой по телевизору.
Изображение на черно-белом «Темпе» мигнуло еще раз и восстановилось. Это чудо, но, как всегда, предохранитель не сгорел, а картинка стала еще качественнее.
— Певицей, как дедушка, — обезоружила я преемственностью поколений.
— Певицей много не заработаешь, нужна серьезная профессия, — объяснила очевидное мать. — Вот у Галины Викторовны дочь пошла на курсы стенографии при МИДе, закончила и поехала работать в Швейцарию. Представляешь? В Швейцарию! А ведь девочка
— Так, может, сразу на вокальное поступать? — обрадовалась я.
— Тебя не возьмут. Нужно долго и мучительно заниматься, прежде чем добьешься результатов.
У мамы всегда все «долго и мучительно». «Просто и легко» оскорбило бы ее до глубины души. В понимании мамы подлинным достижением мог быть только продукт тяжкого труда, больших испытаний и невыносимых преодолений. Оскорблением звучали фразы из моих уст: «никаких проблем», «я это сама решу» и «ерунда». Не для того она меня воспитывала, чтобы я легко порхала по жизни, собирая нектар с цветочков. В кандалах, в поту, с тяжелыми сумками в обеих руках, глубоким вздохом и усталыми, но честными глазами я была маме милее.
— Хорошо, я согласна поступить на курсы. А после в музыкальное училище, ладно?
— Потом делай что хочешь, — обиделась мать. — Моя задача дать тебе образование — верный кусок хлеба на всю жизнь. Будешь сидеть в учреждении, стучать по клавиатуре…
Как-то при этих словах я не испытала гордости за себя…
— Поеду за границу, как дочка Галины Петровны, — подбодрила я себя перспективами.
— Галины Викторовны, — строго поправила мама. — Ты перепутала с Зинаидой Петровной. Ее сын поет в хоре Большого театра и объездил уже полмира.
— Мама, он был только в Румынии и Монголии, ты сама мне говорила. Так, может, все-таки в Гнесинку? А потом кусок с икрой?
Мне показалось, что на маму оказали влияние «путешественники». Я взяла плоскогубцы, привычным движением ухватила металлический штырь от переключателя каналов и дрык-дрык — переключила. Пластмассовая круглая ручка с делениями давно и бесполезно лежала на подоконнике. Не выбрасывали годами, иногда надевая на штырь в надежде, что на этот раз она будет держаться.
— У мальчика роскошный баритон, и он трудолюбив в отличие от тебя! Но, откровенно говоря, тоже работенка еще та — каждый спектакль клеит усы, бороды, гримом кожу уродует, в пыльных костюмах преет часами, от париков лысый уже стал. Тяжелый труд, ты не справишься.
Это нормально. Если о лысом мальчике — то роскошный и трудолюбивый. Если обо мне — то «долго и мучительно». Поэтому я согласна была пройти все преграды, чтобы заслужить доверие носить чужие парики и мокнуть в неподъемных сарафанах.
Целесообразной секретаршей-машинисткой со знанием английского языка и стенографии я была зачислена на курсы при… Мосгорисполкоме. Это тоже звучало гордо, хотя и менее перспективно. МИД-то вон до сих пор стоит, а Мосгорисполком исчез, и, видимо, вместе с секретаршами.
— Зато честно. Никто тебя туда не устраивал — сама поступила, — с гордостью заметила мама, великодушно «забыв», что туда принимали всех,
На курсах сразу повезло — меня посадили с отличницей. Девушка, радость мамы с папой, казалось, еще до поступления знала на отлично все предметы. Зачем только учиться пошла, не понятно… А я старалась изо всех сил. Потому что сразу поняла — печатать нравится, английский перевожу со словарем, а стенографию мне не освоить никогда.
Черточки, запятушечки, загогулины можно было еще запомнить, пока они не стали подло соединяться в словосочетания, а потом и вовсе во фразы! Это было невыносимо тяжело. Если бы еще текст имел «человеческое» лицо, я хотя бы запомнила смысл. Но областные и партийные конференции, пленумы ЦК КПСС и ВЛКСМ не имели лица, они имели цементные шаблоны, которые мы воспроизводили как роботы — не думая.
Сначала я списывала у соседки. Потом перестала за ней поспевать и решила придать делу творческое начало. Я попыталась записывать словами то, что другие стенографировали. Пока темп диктовки не ускорился — я успевала. Но через полгода учитель стал завинчивать гайки и перешел на быстрый треп. Я старалась, строчила в бешеном темпе, но успевала записывать только первые буквы. Получалось что-то вроде: «На нед плен ЦК вы ря ко («наша страна» было застенографировано, это я выучила) мо сол не пырст…» И так весь текст.
Когда другие учащиеся расшифровывали свои стенограммы, я пыталась расшифровать свои сокращения. Чтобы потом их застенографировать, расшифровать и красиво сдать.
«Дочь маминой подруги, карьеристка-стенографистка из Швейцарии, наверное, уже полмира объездила… Она хотя бы опыта может набраться на чужбине, чтобы потом с Родиной поделиться. А может, она даже шпионит в нашу пользу, why not? А мой карьерный рост — это исполком, райком, горком. Какая же тут польза отечеству? Только себе на «пожрать». К тому же полнит хлеб с маслом…»
Такие невеселые мысли бродили в голове, пока я расшифровывала свои каракули.
Соседка-отличница не желала мне помогать, потому что ей папа купил новые джинсы Wrangler из мелкого вельвета, и она их расстегивала, когда садилась. С расстегнутой ширинкой делать лишние телодвижения было неудобно. Поэтому каждый раз, когда я вконец путалась в собственных сокращениях и поворачивалась к ней, она строго указывала пальцем в район паха, где зияла разверзнутая ширинка.
Это означало, что любое движение в мою сторону принесет ей неудобства. Я понимала и мужественно продолжала бороться в одиночку. Конечно, своя ширинка ближе к телу…
В конце года я получала аттестат, где значились рекордные двести пятьдесят ударов в минуту на русской машинке, сто пятьдесят на латинской, троечка по английскому и четверка за делопроизводство.
Стенографию мне не проставили.
Тогда я, не долго думая, сама вывела в аттестате: Стенография — 5.
Ну, конечно, с учетом всех отступов, табуляции и формата шрифта.
Не зря же училась…
В райком меня распределили как суперскоростную «слепую» машинистку. Скорость — это залог того, что не успеешь вникнуть в суть, а «слепая» — само за себя говорит. Когда мои пальцы опускались на клавиши в сцепке «глаза — текст» — раздавался оглушительный треск, и через пару минут начальник получал готовый лист.