Все недостающие части

Коулс Кэтрин

Кольт снова вошел в меня, и мои ноги сжались, подгоняя его, отчаянно требуя еще. Его пальцы скользнули в мои волосы, сжались в прядях. Голова откинулась еще сильнее, и я поймала взглядом это прекрасное позднеполуденное небо.

Красота момента почти переполняла. Но я цеплялась за каждое ощущение, не желая потерять ни одно. Холодная вода, скользящая по разгоряченной коже. Пальцы Кольта в моих волосах. Его член внутри меня.

Потом Кольт наклонился. Его губы сомкнулись вокруг моего соска сквозь тонкую

ткань лифчика. От этого меня едва не сорвало, особенно когда он тихо загудел, лаская его.

Его бедра сменили угол, попадая точно туда, где я нуждалась в нем больше всего. А затем его зубы слегка задели сосок. Этот намек на боль, ощущение, делающее все остальное острее, окончательно сорвал меня.

Мое тело сжалось вокруг него, и из меня вырвался звук, мало похожий на человеческий. Но мне было все равно. Я не пряталась от него. Я могла быть собой — такой, какой мне нужно было быть.

Волна за волной прокатывались по мне, пока Кольт продолжал двигаться, входя глубже, пока его пальцы не сжались в моих волосах, а губы не нашли мое горло. Потом он кончил в меня. Мы принимали друг от друга каждую каплю удовольствия, пока не осталось ничего, кроме сбившегося дыхания и тихих, нежных прикосновений.

Кольт поцеловал ложбинку моего горла, когда наконец вышел из меня.

— Спасибо. Думаю, мне тоже нужен был такой напоминатель.

Мы оба переваривали этот день — каждый по-своему и вместе. И в этой правде было что-то, от чего в груди поселялась тихая боль. Но я улыбнулась мужчине напротив.

— Ничто так не напоминает, что ты жив, как немного озерного экстрима.

Кольт усмехнулся.

— По-моему, твое белье сейчас плавает у тебя за спиной.

Я рассмеялась, извернувшись в его руках и пытаясь поймать его.

— Я это обратно не надену. Нет ничего хуже холодных трусов.

Он улыбнулся мне в ответ — легче, чем раньше.

— Мне, вообще-то, больше нравится, когда ты без них.

— Еще бы. — Я убрала волосы с его лица и провела пальцами по щетине, чувствуя знакомое покалывание, о котором мечтала раньше. — На тебя приятно смотреть.

Кольт приподнял бровь.

— Вот как?

— Редкий экземпляр.

— Осторожнее, у меня может закружиться голова.

Мой большой палец очертил линию под его нижней губой, следуя по щетине.

— Мне нравится видеть тебя таким. Расслабленным. Счастливым.

Этот взгляд на миг дрогнул, но Кольт удержал его. Изменилось качество, не суть.

— Мы раньше часто сюда приезжали. Мама, Эм и я. Это было наше место. Здесь стояла старая развалюха, где сейчас мой дом, но никто наверху не жил.

Я замерла, когда меня накрыла смесь тепла и боли. У нас в семье тоже было свое особенное озеро — и связанные с ним воспоминания. Это чувство, когда радость всегда смешана с утратой, приходило каждый раз, когда

я оказывалась в похожем месте. Но сейчас было иначе.

Кольт смотрел на меня, но я знала: он уже видит не меня.

— После того, что случилось с Эм, когда она почти перестала выходить из дома, я все равно приезжал сюда. Просто подумать. Или попытаться заглушить вину.

Боль перевесила тепло, когда я смотрела на мужчину, несущего столько на своих плечах. И я сделала единственное, что могла — показала, что он не один.

— Я заставила Эйвери пойти на ту вечеринку.

Кольт несколько раз моргнул, возвращая фокус ко мне.

— Она ненавидела вечеринки братств, но я хотела, чтобы она пожила студенческой жизнью до выпуска. Если бы я не…

Рука Кольта скользнула под мои спутанные мокрые волосы и сжала шею.

— Если бы ты не заставила, он нашел бы ее в другой раз.

— Я знаю, — хрипло сказала я. — И то же самое можно сказать о тебе.

Лицо Кольта смягчилось.

— Ловко выкрутилась.

— Стараюсь. — Я долго смотрела на него, впитывая его тепло — такой контраст холодной озерной воде. — Я никогда никому этого не говорила.

Его брови сошлись, большой палец медленно скользнул по моей шее.

— Чего?

— Что заставила Эйвери пойти. Ни полиции. Ни родителям. Никому.

Палец Кольта замер.

— Они до сих пор винят меня. Родители. Папа никогда ничего не говорил, но однажды, когда мама сорвалась и попала в больницу, она кричала на меня: почему ты не осталась с ней? ты погубила моего ребенка! — Я все еще слышала эти слова. Они навсегда врезались мне в память, даже если она сама их не помнила.

Пальцы Кольта сжались на моей шее — не больно, но так, что я почувствовала, как в нем поднимается злость.

— Ей было больно, — прохрипел он. — А когда люди не могут справиться со своей болью, они выплескивают ее на других. Это не оправдание, но иногда понимание помогает.

Я всмотрелась в его темную глубину.

— Твоя мама тоже так делала?

Он покачал головой.

— Она ушла в себя. Перестала по-настоящему быть рядом. Не пойми неправильно — она делала все, что должна делать мать, но словно отсутствовала. Думаю, ей пришлось выстроить стену, надеясь больше никогда не чувствовать такую боль.

— Мне кажется, мой отец такой же. — Я обвила руками плечи Кольта, впитывая их силу. — Иногда он выходит на связь, но его как будто нет.

Большой палец Кольта снова начал двигаться — шершавый, ласковый, скользя по нежной коже горла.

— Такие вещи меняют тебя.

— Я по ним скучаю, — призналась я. — Больно скучать по Эйвери. Но еще больнее скучать по ним, потому что они все еще здесь. Прямо передо мной. И все равно… как будто ушли.

Рука Кольта крепче обхватила мою талию.