Все не так
Шрифт:
В квартире безостановочное движение, от которого в разные стороны расходятся плавные импульсы добра. Пятеро детей и собака. Не маленькая. От собаки идут те же импульсы, что и от остальных членов семейства.
Клянусь! Я уловил эти импульсы еще в Хельсинки...
В центр стола ставится горячая картошка с мясом, две стройные бутылки водки вытягиваются пока строго, как часовые. Знаем мы таких часовых... Им только доверься...
Мы с Сергеем не говорим много слов. Сотня писем эскадроном промчалась уже по виртуальным полям и равнинам. Теперь неспешно и вкусно пьем
Сергей пишет увлекательные детективы и фантастику. Но мечтает об ином. Не могу, не имею права сказать больше - чужая тайна...
К ночи оказываемся в квартире на Бабушкинской. Пригодилась... Хмель не убойный, потому обнаруживаем пучеглазого (не с голодухи ли?) черного кота.
– Тебе же доверили кормежку животного оказывается, - говорит Вячеслав, заглядывая в бумажку-инструкцию, занимающую красноречивое положение на журнальном столике.
И я вспоминаю: верно, про кота говорили.
Москва проверяет на выносливость, испытывает на физическую силу и на пригодность сопротивляться внешним обстоятельствам. Герой Джека Лондона, размякший от сытой жизни ничего не смог поделать с парнем, вызвавшемся посостязаться "на руках". Уязвленный, бросил все и сбежал на Клондайк. За силой.
Метро. Перед входом глаза нищих, напоминающих локационные устойства. Сорок минут под землей. С каким-то до нелепости размеренным интервалом через вагон проходят попрошайки. Колоритность некоторых не нуждается в дополнительных согласованиях. Заходит в литературное произведение без пригласительного по одной внешности. Статный мужчина лет сорока. Статность в прямой спине. Живая каштановая крона на голове. Черный костюм заношен до свечения, усиливает трагизм ситуации. Трагизм в том, что этот господин, артистичный и художественный, как будто слеп или близок к слепоте. В поводырях девочка лет семи. На ее груди картонная табличка:"Помогите, люди добрые, собрать денег отцу на операцию". Вагон неустойчив, подергивается, девочка удерживает равновесие, сбивается с шага, хрупкие плечики помнят и продолжают заботиться об узких вытянутых (как на полотнах Модильяни) ладонях, срывающихся иногда и вскарабкивающихся тут же обратно, на плечики.
Где они живут? Что делают по вечерам? Перед сном? О чем думают, когда просыпаются?
Подавать нищим или не подавать? Если есть в кармане "лишняя деньга", не влияющая, не подкашивающая, то и вопроса тоже нет. Главное не вычислять дурят тебя или нет. Это не имеет значения.
Два часа по Тверской. Интервал попрошайничества примерно тот же. Иногда, неназойливо касаются локтя:"Вы не могли бы..."
К обеду ноги заплетаются, как у измученного раба на солнечно-тростниковой плантации. И приходит твердое решение покончить с табаком.
Где ты, мой Клондайк?
О плантации. Зашел на днях из любопытства в магазин африканских товаров. В Хельсинки уже. Роскошный широкополый пробковый шлем. А-ля плантатор! Приманивает чем-то. И недорого. Удобный от солнца, не весит ничего. Я б его надел... Но что подумают обо мне соседи, знакомые, друзья? Как будут воспринимать
Поглядываю в записную книжку. Знакомых в Москве не так уж много, но дней на Москву еще меньше...
"Здравствуйте", - говорю в трубку, - "Нельзя ли пригласить к телефону Сергея? Тараскина".
"Да что Вы, милый человек! Вот уж семь лет, как Сергей помер. Позвоните вечером, Катя Вам больше расскажет".
Значит, "Смирновскую" мы с ним глушили на "Анне Каренине" за год или за два до его смерти...
Недельный тур на пароме "Анна Каренина". Санкт-Петербург - Киль и обратно. Подбил меня рижский знакомец - новый тип предпринимателя из вчерашних таксистов, с которым обстоятельства рыночной экономики запрягли в пару, чтоб посмотреть на результат. Будет ли толк?
Задел слух - на судне будут снимать кино. Режиссер Себастьян. Мосфильм. Слух просуществовал недолго. Часа через три Колян, спутник мой денежный и я, успев отхватить места в ресторане, приметили в дверях Сергея Никоненко. Он безрадостно оглядывал забитый под завязку зал. Впрочем, этот момент мог и не запомниться, так как длился считанные секунды. В следующее мгновенье Колян уже держал известного актера под руку и подводил к нашему столику, уволакивая по пути стул, наверняка оказавшийся свободным лишь потому, что не все в зале могли соревноваться с бывшим таксистом в ушлости.
Никоненко по-простецки поблагодарил и стал рассказывать о предстоящей съемке. Как сейчас помню название фильма - "Золотой фаллос". Кинопрокат тогда рушился вместе со всей страной. Возможно, поэтому позже я так ничего больше и не слышал об этом фильме. А заняты в нем были помимо Никоненко - и Джигарханян, и Леонид Куравлев...
Кино - кино, а про водочку мы тоже не забывали. Хорошо сидели! Все бы хорошо... Пока не вздумалось Коляну броситься в пошлятину. Без умысла. По грубым представлениям дровосека, взявшегося за художественную резьбу.
– Впервые в жизни сижу рядом с великим человеком, - выложил он, с позорным совершенно пафосом, фразу.
"Скажи мне кто твой друг..." Алкоголь должен бы расслабляюще действовать на реакции. У меня же уши вспыхнули, словно их до того специально просушивали, а затем уж и подожгли уверенно. Кажется, с ушами Никоненко случилось то же.
– Великий - Чарли Чаплин! А я достаточно известный, - сокрушенно произнес он.
Слабая все-таки инъекция - водка. Когда в небольших дозах.
– Позвольте, я Вам Есенина почитаю... "Друг мой, друг мой, мне очень и очень плохо..."
Я помню, что Никоненко сыграл роль поэта.
А с Тараскиным, кинооператором, познакомился на другой день и сошлись мы сразу, смешались как два однородных вещества. Не отличить... Редко, но так бывает.
К тому времени им было снято уже сто пятьдесят художественных фильмов. И как всегда, как обычно для людей сумевших сделать что-то стоящее, держался он неприметно и не упускал случая, чтоб похвалить кого-нибудь...
Перезванивать вечером неизвестной мне Кате и напоминать о смерти Сергея Тараскина я не стал.