Всё хорошо!
Шрифт:
— Читать умеете? Вон списки на стойке выложены.
Списки уже были в чьих-то жадных руках. Наконец потрепанные листы оказались у него, и там, между Доброхотовым и Добчинским, была обнаружена Добрякова А. Д., номер палаты перечеркнут. Улучив момент между телефонными разговорами, Александр Иванович подобострастно попросил строгую медсестру объяснить ему, в какой-же палате искать упомянутую пациентку. Девушка нехотя взглянула в список, потом на него, потом взялась за трубку, но передумала и, приказав ожидать, удалилась.
В приемном покое было много людей. Видимо, у Сашки уже отъехала крыша, потому что среди этого водоворота он, как ему показалось, заметил и Марию
Александр Иванович прикрыл глаза. В голове была странная тишина, как перед концертом, когда оркестр ждет первого взмаха дирижерской палочки.
— Господин Добряков? Александрина Давыдовна ваша родственница?
«Маман», — чуть не ляпнул Сашка, но в последний момент смог спрятать «н», получилось на французский манер:
— Мам'a.
— Вы присядьте. — Доктор был молодой, очень молодой. В смешном колпаке. Похож на помощника повара из сериала… — Мне очень жаль, но у вашей матери был обширный инсульт. В таких случаях медицина пока бессильна.
— Что значит «бессильна»? У меня есть деньги! Вот! — Александр Иванович суетливо стал вытаскивать помявшиеся и утратившие былой лоск купюры из кармана. — Я заплачу. Вы только…
— Успокойтесь, уберите деньги. Александрина Давыдовна умерла час назад.
Сашка продолжал рыться в карманах. Доктор поправил колпак и протянул ему какой-то предмет.
— Вот, возьмите. Она почти не могла говорить, когда ее привезли к нам, но была в сознании. Я обещал, что передам вам скрипку. Там письмо. Она хотела, чтобы вы его непременно прочитали. У меня мало времени. Но я обещал. — В голосе доктора появилось какое-то детское упрямство. — По правилам, я должен был сдать все на хранение, но раз обещал…
Только тут Сашка заметил потрепанный коричневый футляр в руках доктора. Он взял его, открыл и вытащил сложенный вдвое лист бумаги. Доктор стоял рядом, переминаясь с ноги на ногу.
— Спасибо, доктор, я прочту.
— Нет, я обещал, что вы прочитаете при мне.
Александр Иванович развернул хрустящую фирменную бумагу, достал из кармана очки и прочел: «Оценочный сертификат аукционного дома Сотбис (Sotheby’s)».
Александр Иванович удивленно поднял глаза. Доктор стоял, как скала.
Он продолжил чтение:
«Настоящим подтверждаю, что, по оценке специалистов (далее шел длинный ряд незнакомых иностранных фамилий), настоящий струнный смычковый инструмент высокого регистра — скрипка семейства II Cannone Guarnerius — был изготовлен примерно в 1740–1750 годах в мастерской Гварнери в Кремоне, о чем свидетельствуют проведенные тесты (далее список на латыни). В связи с тем, что определить авторство со стопроцентной уверенностью не удалось, оценка стоимости, данная нашими экспертами, — 1200 000 евро — является приблизительной. Предположительно, в ходе аукциона цена поднимется.
Здесь же подтверждаем, что владельцем скрипки с 1958 года является Джон Добрякофф — первая скрипка Бостонского филармонического оркестра».
Сашка положил листок в карман, взял футляр, пожал руку доктору и вышел. Ветер продолжал насвистывать Глюка в кронах корявых лип. Александр Иванович дошел до скамейки в маленьком больничном сквере. Открыл футляр. Взял скрипку. Попробовал струны пальцем, достал смычок и прислушался. Глюк отыграл. Теперь звучало что-то из Вагнера.
Александр Иванович достал из кармана деньги и стал их аккуратно засовывать в тело скрипки. Последние купюры оставил наполовину снаружи. Поискал в карманах пальто спички или зажигалку. Потом поискал в карманах пиджака. Вывернул карманы брюк. Безрезультатно. Александр
Глава третья
СКОЛЬКО РЕК В САНКТ-ПЕТЕРБУРГЕ
— Девушка, я готов подарить вам вечность!
Живописно нелепый персонаж возник из-за колонны. На голове у него красовалась вышитая тюбетейка, видимо, прикрывавшая лысину. Узор на ней явно не соответствовал этимологии головного убора — купола православной церкви и голубые звезды, как на Троицком соборе. Машеньке Григорьевой было хорошо видно, потому что голова повелителя вечности маячила где-то в районе ее плеча. Впрочем, она уже привыкла рассматривать претендентов со стратегической высоты в 178 сантиметров плюс каблук. Обычно это ее даже забавляло. Но сейчас ей хотелось встретить Стаею — заместителя главного редактора журнала «Жираф» — и как можно скорее, получив новое задание и старый гонорар, вернуться в школу, не опоздав к уроку. Взгляд ее рассеянно пробежался по богемной косоворотке доброжелателя, запнулся за лакированные боты на необычно высоком для мужской обуви каблуке и отправился в странствие по не менее фактурным личностям, населявшим помещение Морской галереи, открывавшей сегодня цикл лекций «Образ Петербурга в изобразительном искусстве». В дальнем углу на фоне огромного полотна а-ля Филонов, между аляповатым историком моды и модным режиссером, маячил джинсовый прикид Станиславы Дубковской, Машиной сокурсницы и лучшей подруги.
Пока прокладывала маршрут, динамик кашлянул, и сухонький старичок с академической четкостью принялся за лекцию. Маша приостановила движение, вслушиваясь в скрипучий голос: «И призрачный миражный Петербург („сонная греза“), и его изображение, своего рода „греза о грезе“, неотделимы от мифа и всей сферы символического. История Петербурга мыслится как некий временный прорыв в хаосе. Сознание конца, как дамоклов меч, висит над городом, порождая психологический тип ожидания катастрофы. Для петербургской художественной школы характерна игра на переходе от пространственной крайности к жизни на краю, на пороге смерти, связанная не только с темой гибели, но и с образами носителей гибельного начала, петербургскими мороками, маревами, горячечным бредом».
— Так, Маха, задание как раз для тебя. — Острый локоть подруги воткнулся в бедро.
Машенька вздрогнула и вернулась в обыденность.
Стася торопливо порылась в безразмерном цветастом мешке из актуальной в сезоне коллекции «Дезигуаль» и вытащила слегка помятый конверт с логотипом «Жирафа».
— Ты же теперь историю Санкт-Петербурга среднешкольникам сеешь, декабристка ты наша.
— Очень позитивное занятие, масса новых интересных фактов. Ты знаешь, к примеру, сколько рек в Санкт-Петербурге?
— Четыре. Или пять? Что ты мне голову морочишь?
— Не менее девяноста трех рек, рукавов, протоков и каналов общей длиной около трехсот километров, в том числе около двадцати искусственных каналов общей протяженностью свыше ста шестидесяти километров, — торжественно продекламировала учительница.
— Супер! Надо то же самое, но для французов. Они буклет рекламный заказали и серию статей про мистический Петербург для «Мари-Клер». Минимум штука евро.
— Не, Стась, мистика не для меня. К тому же этого мусора в Интернете тонны. Качни и штуку сэкономишь.