Все бури
Шрифт:
— Да почти все так живут! Кроме тебя, — опять забренчал на кларсахе, тихо и медленно. — Это ничего не доказывает.
— Возможно. Но никто, кроме тебя, не знаком всем предыдущим поколениям волков по одному лишь имени.
— Нашел к чему прицепиться и рад, — теперь принц откинулся на спинку кресла, вытягивая босые ноги. — Знаю я твою вредную натуру. Тут меняй имя или нет, а ты ненавидишь оказываться неправым!
— Образ принца нашего Дома чрезвычайно крепко связан с образом легкомысленного и озорного волка, — помолчал Майлгуир, смакуя паузу и все более нервные аккорды. —
— Потому что у кого-то слишком живое воображение для пятитысячелетнего реликта, — помрачнел Мэллин. — И не смей напоминать мне о возрасте!
— Почему? Потому что пятитысячелетних реликтов в этой комнате на самом деле два? — Майлгуир тихо рассмеялся.
— Да! Поэтому! Потому что здесь ты и, и, и!.. И мой кларсах!
— Я и кларсах, который я тебе подарил… — Майлгуир напоказ задумался, разглядывая все более мрачное лицо брата. — Помнится, тебе было пять или шесть, когда я тебе его подарил. Помнишь?
— Помню я все, не бухти! Да, да, я почти твой ровесник! Для нынешнего поколения мы одинаковое старичье, что им разница в десять лет, на один зуб.
Мэллин тряхнул это самое нынешнее поколение в лице Антэйна, почти пришедшего в себя.
О чем он узнал этой ночью, все еще не говорил. Лагуна, с которым Майлгуир общался уже дважды за ночь, все еще не было, как не было и вестей от главы охраны Укрывища. Значит, можно было подразнить брата.
Послушный кларсах переливал в струнах мрачную, как сам Мэллин, мелодию, пальцы брата, пластичные и гибкие, будто жили своей жизнью. И Майлгуир отчего-то перестал веселиться.
— Ты не старый, Мэллин, ты постоянный.
Брат необычно молчал, не поднимая головы и делая вид, что не слышал.
— Хорошо-хорошо, давай старыми будем мы с кларсахом, а ты моложе меня, так что ты просто младший. Какая разница, на сколько лет?
— Есть разница! — вскинулся Мэллин. — Тебе хоть какой возраст к лицу, а я до старости точно не доживу!
— С чего ты взял? — спросил Майлгуир, ощутив, как удивительно промозгло стало в комнате.
— С того, что я должен жить собой! А если я состарюсь, действительно состарюсь, брат, это буду уже не я, — Мэллин снова надулся и шмыгнул носом. — Да и проклятья эти как собаки висят! То не спасешь, это не спасешь, там виноват, тут неправ!
Мэллин отвернулся, каким-то ему одному известным образом закручиваясь на лавке вокруг кларсаха.
— Не принимай так близко к сердцу…
До Майлгуира донесся приглушенный всхлип. Ну, так и есть — лунный костер горит до сих пор. Мэллин в своей душе слишком ребенок, чтобы разучиться плакать даже в возрасте пяти с гаком тысяч лет.
Помочь может только один способ, самый старый и самый безотказный. Волчий король, а сейчас — неловкий, разучившийся понимать брата — поднимается со своего места, чтобы приобнять расстроенного младшего. Мэллин затихает и сдвигается. Раскосые серые глаза опухли от слез, нос покраснел, губы еще дрожат.
— Д-да зн-наю я-а, вол-лки не пл-лачут, — хмыкнул и утерся рукавом. — А я-а пла-ачу, вот!
— Конечно, не плачешь, — живой и подвижный брат в объятиях успокаивал и самого Майлгуира. — Ты слишком
— Нет! Не будет такой баллады! — Мэллин, успокоившийся было, зарыдал истерически, вцепился в воротник и повис, отпустил даже кларсах, не обратив внимания на обиженное треньканье.
— Ну, раз владелец волшебной арфы говорит такое, я склонен ему верить. Мэллин! — тряхнул наконец Майлгуир брата. — Так что ты узнал?
— О, рассвет! — вскинулся Мэллин на первые солнечные лучи, упавшие из-за гор. — Теперь можно! Пойдем скорее! — и мгновенно перестав плакать, потянул за собой Майлгуира.
Владыка Благого мира скрипнул зубами, не поняв, то ли его дурачили все это время в ожидании рассвета, то ли Мэллин на самом деле так расстроился из-за упоминания возраста.
— Мой король, — откашлялся сзади Антэйн, тоже двинувшийся следом. — Вам нужно на кое-что просмотреть.
Трое волков вышли на залитый розовыми лучами кусок желтого песка перед домом. А прямо перед ними возвышался темный рог острого пика.
Подъем был утомителен и долог. Так долог, что волчий король успел пожалеть о нескольких вещах: что он не может, по старой памяти благословенной Первой эпохи превратиться в птицу, и что зря они потащили этого мальчишку, пылающего желанием помочь и доказывающего, что раз внизу Кайсинна не нашел и сам Лагун, то находиться потерянный волк может только здесь.
К сожалению, это желание помочь часто оборачивалось смертью для тех, кто выполнял приказы короля, как в дни мира, так и в дни войны. Майлгуир не приказывал Антэйну — тот сам упорно полез на Змеиный зуб, обещая показать более или менее сносную дорогу. Но на середине поднялся ветер, и молодой упрямый волк поскользнулся на крутом повороте. У Майлгуира замерло сердце, когда он представил себе упавшего с такой высоты. Тут не спасет никакое восстановление ши! Оставалось лишь сжимать зубы, прося старых богов-магов и саму прародительницу-волчицу смилостивиться и помочь своим детям.
Единственное, о чем он не думал, так это о том, что зря они все затеяли. Запахи Майлгуир, как и Мэллин, всегда чуяли куда лучше прочих волков, а запах Кайсинна ощущался все более четко. Вот только как этот волк сюда забрался и зачем? Для благого ши Дома Волка при беде, болезни или горе было свойственно, подобно зверям, забиваться в нору и пережидать скорбь в одиночку. Но не на промозглом, продуваемом всеми ветрами одиноком утесе!
Антэйн, взбиравшийся первым, втыкал ножи в неприветливо вспучившийся Змеиный зуб. Мэллин, привычный ползать по всем доступным кровлям, фасадам, балкончикам и колоннам Черного замка, прижимался к скале, словно ловкий паук. Майлгуир к собственному стыду обнаружил себя самым тяжелым и самым неловким, хотя по клинкам Антэйна подниматься было чуть ли не в удовольствие. Да и к собственному покорению вершин — не считая магических — можно было отнести разве статую волка над въездом в Черный замок, и то — еще ребенком.