Всадники
Шрифт:
«Да, но все же, — подумал Урос, присматриваясь к женщине внимательней, — почему она одета в теплый пуштин, юбку и сапоги? И этот мешок в ее руке? Духи не страдают ни от холода, ни от голода. Наверняка это горная ведьма…»
Он спросил:
— Разве не мужской голос обращался к нам только что?
Ответил ему не Мокки, а эта женщина, что продолжала стоять не двигаясь:
— Среди моего народа, те, кто рождены для пения, имеют не один голос, но несколько.
— Какого народа? — спросил Урос.
Женщина ничего не ответила на это, но выкрикнула несколько
Он понял, с кем имеет дело:
— Джат — вырвалось у него.
Его презрение к ним, казалось, было старше, чем он сам, и было правильным и естественным. И ему никогда не приходила в голову мысль, что он может им обидеть или задеть этих людей, к которым с древних времен все относились именно так.
А что другого заслуживали эти твари, неизвестного происхождения и языка, без родины и пашни, без оружия и очагов? Всегда в дороге, без всякой цели? Все эти лудильщики и предсказатели, все эти бродячие фигляры с дрессированными медведями, собаками и обезьянами?
— Да, это одна из них, — сказал Мокки.
И против воли на широком, добродушном лице саиса, отразилось недоверие.
И для него это тоже было совершенно естественно. Никто не хотел иметь с ними дела, с этим бесчестным сбродом. Хотя Мокки встречал джат в степи, и не видел, чтобы они делали что-то плохое, но с детства слышал он что все обвиняли этих вечных бродяг в преступлениях, и ему казалось, что он все видел собственными глазами. Когда они снимались с места и уходили, то в каком-нибудь хозяйстве всегда пропадала пара овец и несколько кур. А иногда, — более худшего преступления нельзя представить, — пропадала одна из лошадей.
И Мокки привязал Джехола покрепче. Так, на всякий случай…
Казалось, что джат не почувствовала того презрения, что исходило от мужчин. Привычка? Притворство? Гордость? Равнодушие? Она, не двигаясь, смотрела на огонь, который отбрасывал на нее светлые блики. Она была уже немолода. Короткие волосы, выглядывающие из-под круглой меховой шапки, были седы. Но она отличалась очень высоким ростом и почти королевской статью. Ее резкие и четкие черты лица носили отпечаток благородства и гордости свободного человека. Урос больше не удивлялся, что в эту ледяную ночь она путешествует по горам одна, независимая и бесстрашная.
Старая женщина дернула свою обезьяну за цепочку и пошла мимо костра.
«Она поняла, — подумал Урос. — Она уходит отсюда».
Но он ошибся. Она подошла прямо к ним, бросила мешок на землю, села и протянула руки к огню. Обезьяна последовала ее примеру.
В движениях старухи не было ни вызова, ни страха, ни дерзости, ни скромности. Она просто воспользовалась законным и древним правом: правом путешественника на гостеприимство. Уросу понравилось, что она, не колеблясь, поступила именно
— Мир тебе, очаг гостеприимных хозяев!
Он ответил ей так же:
— Добро пожаловать, путешественник, который оказал ему честь!
И обратился к Мокки:
— Быстро вскипяти воду для чая. Подогрей рис и лепешки.
— Но я не могу отойти от Джехола, — возразил тот. — Он все еще дрожит.
Не убирая руки от огня, джат ответила:
— Скажи своему саису, что он может отойти от коня. Я успокою его.
— Как ты думаешь это сделать? — спросил Урос. — Конь совсем тебя не знает.
— Увидишь, — ответила джат.
И Урос приказал Мокки:
— Делай, что она говорит!
Мокки убрал руку с шеи Джехола и отошел в сторону. Но лишь на один шаг: этой старухе он все еще не доверял.
Джат приложила два пальца к губам и свистнула. Первый свист был короткий и ясный, но без резкости. Словно она хотела сказать: «Послушай меня!». Уши Джехола задвигались и он повернул голову в сторону огня, где сидела джат. Она засвистела снова, но теперь тихо и нежно. Джехол фыркнул. Он больше не дрожал. Медленно покинул его страх и он успокоился.
«Иди! Иди сюда!» — говорил нежный призывный свист.
Словно какая-то невидимая сила тянула его, и Джехол пошел в сторону этой женщины. Сперва он сделал один шаг, затем еще один… губы джат были закрыты и издавали лишь равномерный, глухой звук, который напоминал тихий шум текущей реки или ручья.
Джехол остановился перед ней, склонил свою шею и дотронулся ноздрями до ее щеки.
Его грива упала ей на лицо. Обезьянка ревниво подбежала тоже и положила свою голову на другое плечо старухи. Та открыла свой мешок, вытащила оттуда два куска сахару, и протянула обоим животным на ладони.
— Вот так, — сказала старая женщина, — теперь вы друзья. Можно сказать, что вы разделили хлеб и соль.
— Ты же ведьма! — закричал Мокки. — Как все джаты! Мне всегда об этом говорили… Ведьма!
Старуха сделала шаг вперед, и на ее спокойном лице появилось недовольство:
— Ведьма, ведьма! Так каждый дурак, каждый трусливый ребенок, называет силу и мудрость, которую не в состоянии понять.
— Где ты научилась этому искусству? — спокойно спросил Урос.
Джат положила руку на гриву Джехола, который ласкался к ней, и ответила со спокойной гордостью:
— Я Радда, дочь Челдаша. И в России, от Сибири до Украины, не было никого, кто разбирался бы в лошадях, так как он — Челдаш торговец лошадьми, цыган.
— Цыган? Что это за племя? — спросил Урос вновь.
— Это одно из названий джатов, — сказала Радда. — Где-то нас зовут цыганами, а где-то житанами. Но с древности, в любой стране мира, мы говорим на одном языке, который происходит от индийского.
Мокки приготовил чай и рис.
— Так ты из России? — спросил Урос.
— Мой отец и мой муж были оттуда, — ответила она. — Про себя я не могу теперь так сказать. С тех пор, как они умерли во время той большой революции, я ничто иное, как одна из бродячих джатов.