Всадники

Кессель Жозеф

— Этого не может быть, — прошептал Мокки.

Он хотел потрогать эту нечеткую фигуру у своих ног, но потом вспомнил о том, как не доверяет этот чавандоз, сын Турсена, ему — своему верному саису и глубоко вздохнул. Его голова болела так, что, казалось, лопнет. Он медленно встал, посмотрел вокруг и не узнал этого места. За несколько мгновений, незаметно и тихо, опустилось ночь и изменила все. От отчаянья Мокки затряс головой. Он ничего больше не понимал и ничему больше не верил. Почему, зачем он был тут? В этом черном, как ночь,

колодце, в этой ловушке.

— Нет, нет, это невозможно! — громко воскликнул он, чтобы заглушить свой собственный страх.

Ржание ответило на его голос. Джехол… Джехол звал его, он нуждался в нем.

Он его друг, его ребенок — внезапно тьма перестала казаться Мокки ужасной, и все стало ясным и осмысленным. Он снова знал, что ему нужно делать. Сначала освободить Джехола от груза и снять с него седло. Это было самое важное. Затем отвести его к воде, накормить, а потом развести огонь и приготовить поесть.

Жеребец вновь заржал от радости, когда Мокки взял его за уздечку.

— Пойдем, мой брат, пойдем, — прошептал саис. — Сейчас тебе станет хорошо, пойдем!

Но прежде чем он смог сделать хотя бы один шаг, его окликнул резкий голос Уроса, который шел от темной тени на земле:

— Конь, останется стоять там, где он стоит сейчас. Возле меня.

Мокки застыл. Но потом пришел в себя и ответил:

— Но как же я тогда его напою?

— Ты привяжешь его здесь на длинную веревку, чтобы ее хватало до воды.

— Разве он не потревожит твой сон, если будет так близко от тебя? У тебя жар.

— Поверь мне, — ответил Урос и коротко рассмеялся — я буду спать еще более неспокойно, если и мне, и Джехолу, придется оказаться в твоей власти.

Мокки совсем не понял, что означали эти слова. Его разум отказывался верить в их чудовищный смысл.

— Я все сделаю так, как ты приказываешь, — сказал саис.

Он снял с Джехола груз, седло и уздечку, и длинной веревкой привязал его к камню, к которому Урос прислонился. Вытащил два толстых одеяла, посуду и продукты.

Собрал сухих веток и разжег огонь. Все это он сделал быстро, как и обычно.

Но радости от этой работы он не почувствовал. И даже когда посреди холода ночи затрещало пламя огня, и вода над костром завела свою песню, он сидел в его свете, словно окаменев. Тепло костра не прогнало его отчаянья.

Урос ел жадно и торопливо. Он опускал пальцы в глубокое блюдо с обжигающе горячим рисом, подхватывал рис кусками поджаренной баранины, и проглатывал, почти не жуя.

Все это время он не спускал с Мокки глаз. И Мокки подумал, не понимая причины: «Он так жадно ест и все смотрит на меня… словно хочет проглотить не плов, а меня самого».

— Я никогда не видел, чтобы ты ел с таким аппетитом, — сказал он ему.

— Никогда, — ответил тот. — Мне еще никогда не требовались все мои силы, так как сейчас.

— Ты прав, конечно! — воскликнул Мокки, обрадовавшись, что он вновь может разговаривать

с Уросом, как раньше. — Тебе нужно много сил, чтобы бороться со своей болезнью!

— А так же с тем, кто может ее использовать себе на пользу, — ответил Урос.

Он облизнул пальцы, выпил одну за другой три чашки черного чая, а затем согласно обычаю, передал саису остатки еды, половину плова. Мокки съел все до последнего куска, но равнодушно и без желания. Такой бедный человек, как он, просто не имел права отставить блюдо в сторону, тем более, если ему предлагали плов из баранины.

Урос закрыл глаза. В свете огня его скулы казались еще более резкими.

Запах исходящий от его раны, мешался с чистым воздухом гор.

«Вонь, словно нога у него совсем сгнила», — подумал Мокки.

Еще пару часов тому назад, мысль, что Урос может умереть, ввергала его в отчаянье, ужас и страх. Смерть Уроса означала для него конец света. Но сейчас он больше ничего подобного не чувствовал. Будет, что будет, — все в руках Аллаха… И вновь, хотел он этого, или нет, его мысли возвращались к сложенному листу бумаги, который Урос держал у себя за пазухой.

Не открывая глаз, Урос пробормотал:

— Я хочу немного поспать.

— Спи, не беспокойся ни о чем, — ответил Мокки по-привычке.

Он лег на землю, повернувшись к Уросу и Джехолу спиной, и стал молча наблюдать за игрой пламени. Потихоньку он начал забывать все, и разморенный теплом костра, снова ощутил себя одним целым с ночью, со звездами, что сияли на темном небе, с шумом текущей речной воды, с ее запахом, с травами и кустарниками.

Внезапно Джехол громко заржал. Мокки испуганно бросился к нему. Конь дергал веревку так сильно, словно хотел выломать камень, за который он был привязан.

— Где-то поблизости бродит дикий зверь, — сказал Урос.

Мокки зашептал:

— Он подбирается ближе. Джехол дрожит все сильнее.

Но тут, Урос и Мокки услышали странный голос, который шел к ним с другой стороны площадки, оттуда, где тропа шла дальше. Грубый и нежный, резкий и мягкий, ясный и мрачный одновременно, он напевно произнес:

— Мир вам, о друзья, которым купол ночи заменяет юрту. И также мир вашему длинногривому спутнику. Не бойтесь! У зверя, что идет со мной, нет ничего дикого, кроме его запаха.

Голос приближался. И на светлый полукруг огня упала тень от высокой, худощавой фигуры, которая двигалась спокойным и легким шагом.

«Как странно… Эта величавая походка и речь. Так разговаривали поэты прошлых времен. Кто это может быть?» — думал Урос.

Женщина вышла из тени и встала в свете костра.

Не смотря на все то, что случилось между ними раньше, Мокки и Урос бросились друг к другу. Суеверный страх перед колдовством принудил их к этому. Было совершенно невероятно, чтобы здесь, в этих горах, во тьме ночи, какая-то женщина, — да, женщина! — спокойно шла по своему пути.