Завечерело. Пассажиры устроились на ночлег. Кто полез на верхнюю полку, кто прикорнул в уголке, по привычке обнимая во сне свои пожитки.
А Севка у окна. Ему
охота наглядеться на ту дорогу, по которой приехал в Сибирь, сравнить, что было и что стало.
А еще надо подумать. Перед ним ведь хоть и радостная, но незнакомая новь. Пробует, по рассказу Клавы, представить себе Москву, квартиру с роялем на Якиманке. Пригодился все-таки адрес!
Думает про Москву, а перед глазами - окраина Гусаков. Раннее утро, мороз, скрип полозьев. Двухпудовый тулуп на Зине, из которого совсем не видать лица. Лишь глаза светятся. И глаза говорят ему те слова, которые приготовила Зина, да не посмела сказать.
Вспомнил, как нашел ее в Тюмени на чердаке и как ноги понесли было его прочь, неведомо куда...
Пуржит за окном. Тарахтят колеса, паровоз выстреливает в темноту искры. Та-та-та!
Нет, это не
колеса... Какой-то другой, очень знакомый звук... Конница? Эскадрон скачет? Так и есть! Летят по ветру грива и хвост Бурьяна, летит черная бурка. Неужели командир? Он, Степан Викторович! С лету Бурьян грохает копытами в мерзлую землю, высекает подковами огонь. А ведь под Бурьяном Севкина дареная... Тр-рах! Тр-рах! И пламя... И пламя из-под копыт. И конский храп, и гул. Эскадрон скачет, всадники! И Севка в строю, шпорит коня. Рядом летят комиссар на Юноне, Сергей Гаврилов, Крупеня, Клешнев в красных галифе. А это кто же с бородой? Дядя Мирон! Он же не из нашего эскадрона?.. И дядя Афанас! И Микола Гуж! Оглянулся Севка. Мать честная! От горизонта до горизонта - всадники. Летят и шпорят коней. Тут и Клава, и Зина. И Назарка! Закусил губу, слился с конем, летит, как и вся конница. На нашей стороне!
Сам равняется по старшему брату Дмитрию и коня своего равняет по его коню.