Всадники
Шрифт:
Вот как бывает в жизни. Давно ли Севка был самым разнесчастным человеком, давно ли замирал от страха, что не довезет Назарку? А сейчас он сидит за столом, перед ним полная тарелка душистого меду, рядом здоровый и веселый Назарка, а напротив - этот душевный старичок, фельдшер. И нет сейчас во всем свете человека счастливее Севки.
– Говоришь, в работниках на мельнице?
– вернулся фельдшер к прерванному разговору.
– А сам-то откуда будешь?
– Из России. Меня, дедушка, в Москве
Назарка не принимал участия в разговоре. Широко разевал рот, откусывал от янтарно-золотистой плитки сотовый мед и, блаженно жмурясь, прожевывал, облизывая липкие пальцы да поглядывая большими, внимательными глазами то на фельдшера, то на Севку. Про болезнь уж и думать забыл.
Дело сделано. Теперь с чистой совестью можно было пускаться в обратный путь. Но фельдшер рассоветовал:
– На ночь-то глядя? Ни к чему. Переночуете, а с рассветом пожалуйста.
Улеглись они под поветью в свой телеге, накрылись тулупом. На дворе холодок, а Севке с Назаркой тепло и уютно. Лежат, молчат. Думают.
Теперь, когда беду пронесло, Севкины мысли повернули в прежнее русло. Как раз и нога поджила. Вроде ничто не задерживает его в Гусаках.
Не до сна и Назарке. Он ведь не глухой - слышал, как Севка сказал: "Кабы ногу не повредил..."
"Вот-он как!
– думает Назарка.
– Уедет, а я?"
Терпел, терпел - да в слезы. Обхватил Севку за шею, прижался, аж дрожит. Ревет и уговаривает:
– Савостьянка, миленький, не надо! Не хочу-у без тебя... Тут будь... Пускай Зина в своей Москве...
Понял Севка, что проболтался. Не только фельдшер - Назарка и тот узнал его тайное намерение! Так и до Степаниды, до Егора Лукича дойдет.
– Легко тебе говорить "тут будь", если в Гусаках твой дом, - сказал он Назарке.
– Малость подрастешь - на мое место заступишь. Придет время и вовсе хозяином мельницы заделаешься. А мне, выходит, весь век в работниках?
– Не хочу хозяином!
– крикнул Назарка.
– На черта мне сдалась та мельница!
– Мало ли что не хочешь. Она так и так твоя.
– Тогда и меня в Москву! Поедем, Савостьянка, чихать нам на Гусаки!
Замолк Севка, а сам подумал: "Послушал бы Егор Лукич! Тот надеется вырастить из сына второго Демьяна, чтоб тоже с двустволкой... А Назарка плевать хотел на все богатства".
Проще простого казалось Севке сбежать от хозяина. А на самом деле совсем не просто. Ведь это же и от Назарки сбежать! Бросить! Живи, мол, как сам знаешь, моя хата с краю. Однажды он бросил было человека на произвол судьбы, да, к счастью, скоренько одумался. Не дал пропасть.
Если б Севкина воля, забрал бы он парнишку в Москву. Так ведь это лишь подумать легко, а сделать и вовсе невозможно. Но и бросить
Второй раз в жизни он как бы на распутье. В Тюмени тогда и вот сейчас: никак ему не решиться.
А тут еще память подсказывает: "Снетковы сроду..."
– Не спишь?
– Не-е!
– шевельнулся Назарка.
– Спи! Я им тебя не отдам.
– Кому?
– Никому! Ни отцу, ни Демьяну, ни самому атаману Семенову.
Не очень-то понял Назарка, но переспрашивать не стал. Эти слова показались ему настоящими.
Глава XVII
КАЛАШНЫЙ РЯД
Сгорело под солнцем короткое сибирское лето, минула осень. Второй раз за Севкину бытность в Гусаках стала под свист метелей Тавда. Берега в снегу по колено, а лед чистый, подметенный сибирскими ветрами. Стужа лютая. Тишина. Только деревенские псы нет-нет и всполошатся, поднимут лай, когда гулко выстрелит на Тавде синий лед.
Чутко прислушивается к лаю Севка. Ждет, что войдет в Гусаки какая-то хорошая весть, которая коснется и его жизни. Остался он в Гусаках, но верит, что не навсегда. Настоящая его жизнь не здесь. Надо лишь перетерпеть какое-то время.
Подрос Севка, раздался в плечах. Пожалуй, не вдруг и узнала бы сейчас Клава Лебяжина того белобрысого "кавалерию", которому повязала на шею пуховый платок. Особенно в ту минуту, когда Севка, ухватившись за хохол и боднув коленями, кидает с весов пятипудовый мешок.
Подрос и Назарка. Плечист, как и раньше, коренаст, а вот ноги не прежние. Ноги почти что выпрямились!
Назарка теперь на мельнице частый гость. Он и еду приносит в заплечной торбе, и просто так прибегает, когда вздумается.
Однажды припожаловал не один. Короткий зимний день уже был на исходе, как вдруг отворилась дверь - и вслед за Назаркой вошел кто-то высокий в шинели. Глянул Севка и остолбенел: перед ним стоял Егор Лукич, только без бороды и очень молодой.
– Это и есть твой знаменитый Севка?
– обратился вошедший к Назарке.
– Ага, Севка!
– Рад познакомиться!
– протянул руку Назаркин спутник.
– Дмитрий Ржаных, брат вот этого человечка.
Севка пожал сухую ладонь и тут же услышал раскатистый Порфириев бас:
– Дмитрий Егорович! Вот не ждал! Какими тебя ветрами принесло?
Они троекратно расцеловались.
– Вымахал ты, парень!
– дивился Порфирий.
– И скажи на милость, ну, весь в папашу! Вылитый!
– Так уж и в папашу!
– отшутился Дмитрий.
– А ты, старина, нисколько не изменился, словно и годы эти не прошли. Я всегда подозревал, что знаешь ты петушиное слово.
– Какое там слово! Вот бы тебя послушать... Навидался, поди, за эти годы. Ты, Митя, насовсем сюда или только на побывку?