Время жить
Шрифт:
Луи косится на закатившуюся в угол пивную бутылку. Она пуста. Его мучит жажда. У него ноют плечи. Он боится.
Он спускается с подмостей, кладет лоток возле растворного ящика, прибирает мастерки и выходит.
– Луи, – кричит Рене, – у тебя все еще не ладится?
Рене следит за товарищем из окна. Тот направляется к дорожке, огибающей стройку. Рене бежит с лестницы вдогонку за Луи, перепрыгивая через ступеньки, и издали видит, что тот стоит, словно часовой, перед откопанной вчера статуей. Рене подходит ближе. Луи
Рене рассказывает об этой сцене ребятам-строителям.
– Ума не приложу, что с ним творится последние два дня. Он рехнулся…
– Как пить дать у него неприятности. Скорее всего дома, с женой. Баба она молодая…
– И смазливая…
– Да разве это жизнь? Вечно его нет дома. Мы на одной стройке вкалываем, и то заняты по горло. А он левачит направо и налево, представляешь? Рене, обязательно поговори с ним.
– Я? Да он пошлет меня в баню… Скажет – не суйся в мои дела. Я для него сопляк.
– Меня он тоже, конечно, не послушает. Знаешь, алжирцев еще не привыкли считать за людей, наравне с прочими.
– Ты это брось.
– Я знаю, что говорю.
– Интересно, чего это он вперился в статую, словно она призрак какой-то… Я за него беспокоюсь, верите или нет… Помнишь Джино, опалубщика, который в прошлом году свалился с лесов. Все ребята из его бригады слышали перед этим крик и уверены, что он сам прыгнул вниз.
– На такой работе станешь психом!
– Присядьте, мадам… Подожди, Жан-Жак, сейчас принесу твою книжку.
Мари глубже усаживается в кожаное кресло. Удлиненная комната освещена люстрой с большим абажуром, затеняющим углы. Диван, два кресла, низкий круглый столик и книги, книги – на полках, на диване, на письменном столе. Никогда еще Мари не видела такой массы книг, разве по телевизору – когда писатели дают интервью у книжных полок, что тянутся, как и здесь, от пола до самого потолка. Жан-Жак застыл как вкопанный посреди комнаты. Он ослеплен.
– На, получай.
Учитель протягивает ему книжечку в зеленой обложке, длинную и тонкую. Мальчик колеблется.
– Возьми, возьми. Тебе она нужнее, чем мне.
– Спасибо, мосье.
– Он отдаст вам, когда прочтет.
– Нет, нет… Она потребуется ему не раз и не два. Садись.
Жан-Жак послушно садится, с любопытством листает книжку. Ив приклеился к коленям матери. Симона стоит рядом, прислонившись к ручке кресла. Ксавье вспоминает полотна XVIII века.
«Тихое семейное счастье, – думает он, – классический сюжет – мать и дети. Грез! [21] »
Он не может оторвать глаз от этой картины. Наступает тягостное молчание. С первой встречи на пляже Мари и Ксавье ни разу по-настоящему не говорили. Они знают друг друга весьма поверхностно.
21
Грез
Мари спрашивает себя, что она делает в квартире этого молодого человека? Ксавье не мог бы сказать, почему он ее пригласил. Из вежливости? Ему страшно задаваться вопросами, распутывать клубок тайных нитей, связавших их сегодня после полудня. Мари страшится понять, почему она приняла приглашение, почему, войдя в эту комнату, испытала легкое, сладостное волнение. Когда она в молодости бегала на танцы, у нее так же радостно екало сердце, если ее приглашали.
– Вот мои хоромы, – сказал Ксавье. – Не бог весть какой порядок.
– Что вы! Для одинокого мужчины у вас почти идеальная чистота.
Аккуратная хозяйка, она тотчас подметила, что из-под покрывала торчит рукав пижамы, на полу валяется подушка, на письменном столе разбросаны бумаги. Но ей даже нравится потрепанная мебель и небольшой ералаш – это свидетельствует о том, что молодой человек живет один.
– И вы прочли все эти книги? – спрашивает Симона; она осматривает полки, негромко читая заглавия.
– Симона, не приставай, – ворчит Мари.
– Да, почти все.
Ив уселся на вытертый ковер, разостланный на полу. Жан-Жак поглощен чтением; Симона – осмотром. «Надо говорить, говорить во что бы то ни стало», – думает Ксавье.
– Кроме книг, у меня почти ничего и нет.
– Уютно у вас…
– Что вы! Я снял эту комнату с обстановкой… Неказистое жилье холостяка.
Они пытаются спрятаться за банальные фразы, но слова тоже расставляют силки… В слове «холостяк» для Мари есть что-то двусмысленное. Я у холостяка… То есть в холостяцкой квартире и так далее, и тому подобное. А что если кто-нибудь видел, как я сюда вошла?
– Ив, вставай. Симона, иди ко мне.
Дети ее защита не только от всякого рода сплетен, но и от самой себя: разве не испытала она только что непостижимое удовольствие, когда поняла, что у него нет постоянной женщины?
Ксавье тоже ищет защиты.
– Ваши дети наверняка хотят пить.
– Нет, нет.
– Да, мама, я хочу пить.
– Помолчи, Симона.
– Вот видите. У меня, кажется, есть фруктовый сок. А вы, мадам, не желаете ли виски?
– Нет… нет…
– Может быть, вы его не любите?
– Отчего же, только я пью его редко.
– Чуть-чуть не в счет.
Он исчез в соседней комнате, должно быть, кухне. Предложение выпить виски напомнило Мари о ситуациях из низкопробных романов и комиксов, которые она, забросила по совету Жан-Жака: холостяк, холостяцкая квартира, соблазнитель… Мари прижимает к себе Ива.
Ксавье возвращается с подносом, на котором позвякивают стаканы, графин, бутылка перье. Поставив его на столик, он снова исчезает, чтобы вернуться с двумя бутылками.