Время волков
Шрифт:
– Ты меня хочешь, - повторила Айна, - забирай же.
Девушка взяла его собственную, почти парализованную нерешительностью ладонь - и положила себе на грудь. Артур почувствовал, какая она твердая и упругая, как напрягся под его пальцами розовый сосок. Айна тесно прижалась к брату, обнимая его, положила голову ему на плечо, обхватив прохладными губами ухо. Она прильнула своими бедрами, оказавшимися неожиданно жаркими, к его собственным - и юноша почувствовал, как его мужская плоть выпрямилась и напряглась, упираясь ей между ног. Айна приподнялась на цыпочки, повела бедрами, пытаясь нащупать своим лоном его распрямившееся копье. Руки девушки легли на его плечи, пальцы нежно гладили затылок, губы касались теперь груди, оставляя на ней поцелуи. Артур знал, что не выдержит долго. Слишком прекрасным и желанным было то, что он
Он знал это, как знал и то, что никогда не простит себя, если так поступит.
Собрав остатки воли в кулак, Артур с силой оттолкнул девушку прочь от себя - и она рухнула на пол.
– Довольно!
– закричал он.
– Хватит! Я не буду этого делать!
Айна подняла голову, и юноша увидел в ее глазах себя.
– Да вы просто трус, сударь, - сказала она медленно. Очень-очень медленно. И очень зло.
– Вы самый настоящий, последний на свете трус. Я так смотрю, вы даже не можете быть мужчиной.
– Могу, - ответил Артур тоже со злостью.
– Представь себе. Я - мужчина. И именно потому, что я мужчина, я и пальцем к тебе не прикоснусь. Я люблю тебя, ты это хотела услышать? Ну так слушай, мне нечего от тебя скрывать. Я тебя люблю, и в этой любви ничего постыдного нет. Грешно не любить родную сестру. Я и отца нашего любил, хоть он и был последний подонок. И Гайвена тоже люблю, ему только этого не говори. Я их люблю. Но ни к отцу, ни к Гайвену я в койку бы не полез. И к тебе не полезу. Любить и трахать - это, иногда, разные вещи. Я дорожу тобой, как собой, но трахать тебя не собираюсь, потому что любовь не в этом. Любовь живет в сердце, а не болтается между ног. Я знать не знаю никакую Богиню, Айна, и среди молний тоже не летал. Но вот Книгу Книг я помню хорошо, и когда я предстану перед моим Богом, глаз от него прятать не хочу. Говоришь, он был слаб и дал себя распять? Может твоей Богине и служили драконы и эльфы, только вот почему-то сейчас в каждой стране земли стоят его храмы с крестом, а не ее языческие капища. Может потому, что этот слабый Бог говорил дельные вещи и учил людей жить по-людски? Прости, сестра, но ты не права, и твоя Богиня тоже.
Он обошел Айну, стараясь не смотреть на распростертое на темно-зеленом, почти черном ковре белое тело. Стараясь не поддаться искушению. Потому что больше всего ему сейчас хотелось возлечь вместе с ней и довести начатое до конца. Артур наклонился и собрал всю свою так неосмотрительно, как оказалось, сброшенную одежду. Взял ее в охапку.
– Можешь остаться здесь, сестра. Я в эту комнату больше не вернусь, а тебе лучше остаться. Полежи, вдруг заснешь. Доброй тебе ночи.
Айна не ответила, и тогда Артур направился к дверям - и с каждым шагом, что он делал, уходя прочь от нее, он убивал часть самого себя. На пороге Артуру захотелось остановиться и повернуть назад, но он преодолел и это желание. Нет такого желания, которое человек не смог бы преодолеть. Выйдя в гостиную, он плотно закрыл за собой дверь - а услышав доносящиеся из-за нее рыдания, пошел прочь, на ходу торопливо одеваясь.
Утром, когда готовый отправиться в путешествие отряд собирался на крепостном дворе, Айна Айтверн так и не вышла проводить их в дорогу.
Капитан королевской гвардии, представившийся сэром Малькольмом Толлхартом, держался заносчиво и нагло. Он то и дело бросал на Артура пренебрежительные взгляды, а Ретвальда и вовсе демонстративно игнорировал. Временами Толлхарт принимался поглаживать развесистые рыжие усы, отчего невероятно напоминал таракана - худого, как щепка, и до тошноты омерзительного. Капитан носил на белом гвардейском плаще заместо споротого золотого диска яблоневое дерево Карданов. И когда успел нацепить? Не иначе, портные в стольном городе работали, не покладая рук. Интересно, им хоть заплатили?
– Его величество готов выехать к вам, герцог, - бросил сэр Толлхарт, свирепо зыркнув на Артура черными глазищами.
– Но лишь к вам. Потому что в уговоре речь шла про встречу один на один, и никаких прочих господ.
Артур покрепче сжал поводья коня, хотя куда в большей степени ему хотелось заехать кулаком гвардейцу по зубам. Подумать только, "прочих господ"... Ты этим прочим
– Не вижу здесь посторонних... за исключением разве что вас, любезный капитан, - герцог Айтверн послал Толлхарту очаровательную улыбку.
– Господину Кардану вовсе не помешает познакомиться с его высочеством наследником престола. Когда еще господину Кардану выпадет подобный шанс? Разве что на эшафоте, куда мой принц приведет Кардана, чтоб тот ответил за все.
Малькольм Толлхарт побагровел:
– Сэр, вы переступаете границы приличий... Вы смеете угрожать моему сюзерену.
– Смею. Только не угрожать, а обещать. Это разные вещи... сэр. И, видят небеса, я свое обещание выполню. А пока что - дуйте обратно в свой лагерь, да передайте своему, с позволения сказать, сюзерену - пусть поскорее явится пред наши очи. А то дело к обеду, а мы еще и не завтракали.
Гвардеец раскраснелся еще сильнее, напомнив вареного рака. Айтверн ожидал, что усач полезет в драку, его бы это даже развеселило. Увы, надежда не оправдалась. Толлхарт лишь досадливо ругнулся, повернул коня и потрусил через поле, к раскинувшимся на противоположном его конце шатрам, украшенным яблоневыми знаменами. Капитан сидел в седле слегка ссутулившись и явно был чертовски зол. Если встретится потом, в бою, надо будет его убить.
– Зря ты на него накинулся, - заметил Гайвен, поправляя высокий воротник. Принц кутался в черный плащ, ибо день выдался довольно прохладным, и сидел верхом на вороном жеребце.
– Нам лишние ссоры не нужны.
– Не зря. Чего дурного, чтобы прямо сказать подонку, кто он есть? Хотя этот парень лишь мелкий крысеныш. Настоящего крыса мы еще не видали, а когда увидим - тогда и скажем все остальное. Что же до ссор... Брось, переговорам они не повредят. Кардан сам меня пригласил, из-за пары слов он обратно не поскачет, - в отличие от выбравшего вороную масть Гайвена, Артур предпочел оседлать роскошного белого коня, найденного в конюшнях Стеренхорда. Его прежний любимый дарнеец остался в столице, и неизвестно было, что с ним сталось. Артур вообще много кого оставил в Тимлейне. Отца, в последний раз увиденного живым, а сделавшегося мертвым, капитана Орсона Уилана, сержанта Кремсона, Гейрта Мердока, мэтра Гренхерна, Амелию Таламор, друзей... да вот только где они теперь, те друзья? С кем они? И живы ли еще? Почему все получилось так, а не иначе? Почему ничего никогда не бывает хорошо?
Артур стянул перчатку и хорошенько прокусил себе зубами кожу на руке. Он обнаружил, что телесная боль отлично помогает избавиться от тяжелых мыслей. Незамысловатый способ забыться, но до чего же действенный. Иногда не думать - все, что нам остается.
Особенно - не думать о той девушке, что осталась в замке Стеренхорд.
Айтверн и Ретвальд остались одни, посреди поросшего сорной травой широкого поля, с юга примыкавшего к ведущему на Тимлейн тракту. В миле от них к западу высилось то самое давешнее укрепление, сторожившее границы земель лорда Данкана, там Артур оставил сопровождавший их эскорт. Пусть подождут, все равно же устали с дороги, да и лишние уши при предстоящем разговоре помешают. А впереди стали лагерем приехавшие из Тимлейна мятежники, возглавляемые вроде бы самим Карданом. На глаз их насчитывалось не более полусотни. Что же, хоть в чем-то Тарвел оказался неправ.
– О! Гляди!
– Айтверн привстал в стременах.
– Едет кто-то! Не иначе, наш приятель наконец объявился.
Сквозь сочные зеленые травы, под одуряюще синим небом, через все поле, к принцу и маршалу неслась стремительно увеличивающаяся темная точка. Вскоре она превратилась в всадника на гнедом коне, с развевающимся за плечами плащом - все того же густого синего цвета. Можно было представить, как свистит сейчас ветер в ушах наездника. Ладонь Артура сама собой легла на эфес.
Всадник приблизился, вырос - резко, неожиданно, будто неведомое колдовство исказило перспективу и замутило зрение. Конь, на котором прискакал враг, весело, едва ли не с насмешкой заржал, и его ржанию вторил смех седока, низко пригнувшегося к лошадиной шее, почти упавшего на нее, утопившего голову в развевающейся гриве. Артур никогда прежде не встречал такой посадки, хотя говорили, что она принята среди степняков. Жеребец, весь блестящий от пены, остановился в пяти шагах от Айтверна и Ретвальда, смял копытами траву и несколько раз ударил себя хвостом по бокам. Всадник вновь расхохотался и выпрямился: