Время вестников
Шрифт:
– Ну, одна из личностей, которая и в самом деле много чего добилась – это явно Гай Гисборн… А вторая, не иначе, Дугал Мак-Лауд, – фыркнул Гунтер и осекся, поймав безмятежный взгляд старчески блеклых, но все еще ясных глаз святого отшельника. – Что, неужели правда? Гай и Дугал?! Все ради них?..
– А также ради девы, ранее звавшей себя Изабель, а теперь называемой императрицей византийской Склиреной, – добавил святой отец, и в голосе его Казакову послышалось легкое ехидство. – Ради незнакомого вам юноши из Италийских земель по имени Франческо, и юницы Бланки из семейства Транкавель. Ради молодого короля французских земель Тьерри.
– С одной стороны, достаточно, – несколько примороженно сказал фон Райхерт. – А с другой… как же так… С другой – по вашим словам выходит, что нас просто использовали втемную, как приманку на хищника, а собственные наши деяния не так уж и важны…
А Серж неожиданно расхохотался, до слез и икоты, нелепо помавая в воздухе руками и выталкивая непонятные русские слова. Отсмеявшись, он наконец заговорил более-менее внятно, хотя и смешав от волнения в одну чудовищную кучу русскую, английскую и норманнскую речь:
– Обидно, да?! Мы-то себя считали пупом земли, а тут говорят – не, ребята, какие вы пупки, вы просто задницы! А знаешь что, Гунтер? Вот лично мне ни капли не обидно! Нормальная же операция прикрытия, ты-то, как военный человек, должен понимать! Главное – вставили хар-рошую спицу этому… фокуснику… Ведь вставили, а?
– Еще как, – подтвердил отец Колумбан, улыбаясь в густые усы.
– Во! – барон де Шательро в совершенном восхищении хлопнул себя по бедрам. – И вообще, кое-что ведь мы и сами сделали. Я вот принцессу от пирата спас, в лучшем духе старика Говарда. А ты, Гунтер, и вовсе специализировался на поимке важных государственных преступников – сначала этот, как его… Лоншан, потом Комнин… Ангела Божьего сыграл, опять же…
– Не о том говоришь, – прервал его призрак отца Колумбана. – Внешнее это все, суетное. Главное в том, что каждый из вас посрамил нечистого в сердце своем. С каждым из вас он играл, каждого вводил во искушение – тебя, Серж, через праздность, похоть и корысть, а тебя, Гунтер, через гнев, зависть и гордость. Не скажу, чтоб вы очень уж стойко сопротивлялись искусу. Но в конце концов вы сделали свой выбор, и Враг проиграл. Тебя, Серж, на Кипре вела любовь и честь. Гунтер руководствовался милосердием и смирением. И пусть Божественную Игру делали другие люди, но окончательный ее итог определил именно этот ваш выбор. Теперь наступает новое время, время Вестников; измененное будущее этого мира, сколь мне дозволено его прозревать, хорошо есть, и хорошо весьма. Серж, тебя, я вижу, распирает. Ты что-то хочешь сказать, сын мой неразумный?
«Неразумный сын» Серж де Казакофф смущенно прокашлялся.
– Святой отец… – Сергей помялся, не зная, как бы поделикатнее объяснить свою просьбу. Любая «обтекаемая» формулировка почему-то казалась неуместной. Наконец, махнув рукой, «барон де Шательро» рубанул напрямую:
– Святой отец, верните нас обратно. Пожалуйста.
Призрак отца Колумбана молча уставился на Казакова – то ли потерял дар речи от такой наглости, то ли обдумывал поступившее предложение, а возможно, советовался с «Тем, кто превыше». Молчал он долго. Потом осведомился вкрадчиво:
– А что тебе сейчас не живется, сын мой? Богат, сыт-пьян, знаменит, шатер царский, женщина при тебе дивных статей…
Казаков притворно вздохнул, театрально шмыгнул носом, заговорил, глядя на отца Колумбана с нахальством беспризорного пацана, просящего целковик вместо копейки:
– Так ведь безблагодатное оно, богатство сие. Не трудом досталось, а единственно попустительством диавольским. Опять же, праздности, похоти и корысти способствует весьма. И Интернета хрен сыщешь, а я без него не могу.
– Вот ведь звонарь беспутный, прости Господи, – неодобрительно покачал головой отец Колумбан. – Поди, язык твой на то посередине привешен, чтоб на две стороны трепать. Но, между прочим, хоть ты и ёрничаешь от стеснительности, а говоришь притом чистую правду. Ладно… Давно ты об этом просил. Будь по твоему.
– Это когда «давно»? – оторопел Казаков.
– А в прошлом годе еще. В Лимассоле дело было, – охотно пояснил призрак святого отшельника и вдруг отмочил штуку – сказал казаковским голосом на чистейшем русском языке: "Вернул бы он меня домой, так моя бы благодарность была ваще безгранична…" Серж только глаза выпучил.
– Ну а ты, Гунтер? – продолжал отец Колумбан, поворачиваясь к сидящему на краю койки германцу. – Тоже – домой?
– Нет, – неожиданно для самого себя сказал Гунтер фон Райхерт.
Сказал и сам удивился. И в ту же секунду понял, что сказал правду. И удивился самому себе еще больше.
– Нет, – повторил он внезапно осипшим голосом. – Я остаюсь. Не все еще сделал… здесь.
Отец Колумбан недоуменно приподнял седую бровь.
– Уверен?
– Уверен. Мне бы только денег… Проклятье, если б какой-то негодяй не спер лоншановы драгоценности!..
Изумленно вздернутые брови отца Колумбана грозно нахмурились, когда святой призрак сообразил, о чем идет речь. Но тут за порогом шатра послышался какой-то невнятный шум, и в шатер – спиной вперед – влетел сперва сильно потрепанный оруженосец Джентиле, а следом за ним, держа в руке обнаженный меч, ввалился Мишель де Фармер собственной персоной. При виде совершенно здоровых Сержа и Гунтера, а также отца Колумбана, возвышающегося посередине палатки, глаза Мишеля округлились.
– Потом объясню! – рявкнул Гунтер, предупреждая поток вопросов, на большую часть коих он и сам толком ответов не знал. – Что у тебя?
Шевалье де Фармер зверски оскалился.
– Вот это животное, – молвил он, указуя острием меча на скорченную фигуру своего оруженосца, – пришло ко мне полчаса назад с признанием. Я не зарубил его сразу только потому, что хотел уступить сие удовольствие тебе. А ну, сын свиньи, рассказывай!
– Это я, – всхлипнул мальчишка. – Я виноват. Я украл…
– Словом, обокрал он тебя, – буркнул Мишель, швыряя на колени Гунтеру увесистый кожаный кошель – весьма знакомый кошель. – Пока тебя выхаживали, полез в тюки за какой-то надобностью, заглянул в кошель, увидел бриллианты россыпью, ну и… Да что ты хочешь, любой бы польстился. Кроме меня, конечно. А теперь мерзавца совесть замучила. Тебя ж, Гунтер, нынче считают если не ангелом, то по меньшей мере Божьим вестником. Каково ему – святого человека обокрал! Прибежал каяться… Может, все-таки не убивать его? Я уж всыпал стервецу, хотя мало, конечно… Выпороть как следует, а потом…