Время Рыцаря
Шрифт:
– Кстати, как вы узнали, что я его нашел?
– Прослушивающее устройство в домике. Помните фразу, которую тогда недоговорил Жан-Пьер: 'На самом деле управляющий это…' Он хотел сказать: 'это я'.
– Ясно. Значит, его временно отселили, потому что Николас хотел сам выглядеть управляющим, а на молчание Жан-Пьера нельзя было положиться. А кто был тот человек, который должен был привезти в Курсийон какой-то ключ? Я подслушал случайно…
Крушаль озадаченно задумался, но тут же рассмеялся:
– Имелся в виду Жан де Бертье, который вернулся в замок и привез манускрипт. Но только в прошлом.
– Вот оно что, –
– Как вы знаете, замок продается. Точнее, уже продан, ведь сделка завершена. Избежать продажи было никак нельзя. Николас же был крепко связан с зеркалом и с замком. Манускрипта на руках еще не было, была только неизвестность. Вдруг окончательное возвращение в настоящее зависит от присутствия в замке? Это вот вы взяли да уехали в Брессюир, и ничего не случилось. Просто вы не задумывались о последствиях. А вдруг ночевка в другом месте оставила бы вас в прошлом навсегда?
– То есть Николас рассуждал так: старого хозяина в замке никто терпеть не станет, это нонсенс, а управляющий некоторое время может понадобиться. По крайней мере до тех пор, пока не будет найден манускрипт?
– Совершенно верно.
– Николас умер? – вдруг спросил Альберт. Этот вопрос давно вертелся у него на языке, но он не решался спросить.
– Да. Я ведь каждое утро заходил к нему и узнавал, все ли в порядке, – голос Крушаля в первый раз дрогнул. – Он почему-то всегда просыпался на час раньше вас… Но сегодня он не проснулся. Врач сказал: сердце остановилось во сне, добавив, что так умирают любимые Богом люди. Как вы думаете, он остался в прошлом?
– Если так, то ему не позавидуешь, – сказал Альберт. Он наконец увидел, что все еще держит цеп в руке, и теперь сунул рукоять обратно в перчатку безголовому рыцарю. – Хотя мне кажется, что упоминание Бога в его случае не уместно. И настоящая его смерть будет, скорее всего, тяжела… Но у меня остался еще один вопрос. Какое отношение ко всему этому имеете вы? Дружба как-то не вяжется со всей этой историей. У меня мелькнула было мысль, что вы его отец, но нет… Даже для друга у вас слишком сухие глаза.
Крушаль подошел к окну, так что перестало быть видно его лицо, и заговорил:
– Николас был моим учеником. Даже не учеником, а скорее, помощником и… поставщиком средств. Для человека тайной науки он был слишком неусидчив. И лаборатория в подвале – моя. Долгие годы я проводил там опыты, пока мы не занялись зеркалом. И это зеркало погубило его.
– Я думаю, это вы погубили его. И образ управляющего – ваша задумка. Вы не хотели терять лабораторию и решили, что в роли управляющего Николас еще долго будет обеспечивать вам туда доступ. Хотя, теоретически вы могли бы замуровать ход на второй уровень и еще многие годы ходить в подземелье через тайную калитку в подножии холма.
С растерянной полуулыбкой Крушаль оперся о стол. А потом неожиданно зло проговорил:
– Причем тут образ управляющего? Его погубило зеркало! И если хотите – вы, вернувшись вместо него.
– Как удобно…
– Альберт, – агент взял себя в руки и глубоко вздохнул, – а ведь я хочу предложить
– Спасибо, но нет. По-видимому, вы и меня хотите сделать управляющим в замке, чтобы продолжать пользоваться лабораторией, – ответил Альберт. – Но я собираюсь выполнить обязательства и через неделю уехать. И я позабочусь, чтобы в дальнейшем вы не могли пользоваться лабораторией.
– Вот как? Что ж…
– Если хотите мне помочь, лучше посоветуйте, что дальше можно изучить по Курсийону. Задача поставлена посмотреть на него через века, а я проработал только средневековье. Надо двигаться дальше.
– Проработал? Впору удивиться вашей хладнокровности. Впрочем, советую почитать о Филиппе де Курсийоне, маркизе де Данжо, прославившемся своими записками о дворе короля Людовика XIV. Ваш Пушкин любил его читать и надеялся, что при своем дворе он сам станет русским Данжо. Кстати, этот Данжо еще был Великим Магистром ордена Святого Лазаря. Весьма занимательная личность. Так что начните пока с ХVII века… Кстати, если бы вы согласились стать моим учеником, мы могли бы разобраться в зеркале, узнать, отчего зависит попадание в то или иное время, и, кто знает, может, судьба подарила бы вам шанс поговорить с Данжо лично.
– Благодарю. Но мне больше по душе время рыцарей, – сказал Альберт.
– Тогда встретимся за обедом, – подытожил Крушаль. – А потом я, пожалуй, уеду.
Уже у двери он обернулся, склонил голову, словно размышляя, говорить или нет, а потом произнес:
– Все-таки странная штука – время. Вам, вероятно, кажется, что ваша история началась неделю назад, в день приезда в Курсийон. А ведь исходя из хронологического порядка, все началось гораздо раньше, четвертого декабря 1370-го года, и все то, что здесь случилось на этой неделе – отголоски того события более чем шестивековой давности.
Он ушел, Альберт же поднял шлем, водрузил его на место и отправился в новое крыло присматривать себе комнату на следующую неделю пребывания. В башне оставаться он больше не собирался. Кто знает, какие еще штуки умеет выкидывать это зеркало. Кто знает.
ЭПИЛОГ
Всю оставшуюся неделю Альберт работал над историей Курсийона и несколько раз ездил в Ле Ман. Но даже в читальном зале архива, когда он закрывал ладонями глаза, устав от бесконечных расплывающихся строчек, память мгновенно переносила его то к пробирающимся в Бретань бывшим спутникам-англичанам, то к двум монахам, бегущим от инквизиции на север, во Фландрию, то к девушке из труппы бродячих артистов, оставшейся для Альберта навеки в замке Курсийон. Эти люди застыли в прошлом, и хотя даже следов их не осталось на земле, он переживал за них так, словно все еще шел вместе с ними по средневековым дорогам.
Конечно, больше всего он думал о Бланке. Альберт надеялся, что бриллиант помог ей, а не погубил, и что капитан Уолш все-таки был убит и не успел причинить девушке вреда, как о том говорило предсказание. Но попыток разобраться в своих чувствах к Бланке Альберт избегал. Он боялся, что истинной причиной его внезапного чувства было лишь ее неподдельное восхищение им, рыцарем, воспетым балладами и прославленным подвигами. Ведь в обычной своей жизни он хоть и бывал объектом любви, но никогда – объектом восхищения.