Время крови
Шрифт:
Револьверные выстрелы оглушили пространство. Над головами людей повисло облако порохового дыма.
Тимофей Тимохин, стоявший в окружении, отпрянул не сразу. Увидев упавшего товарища, он даже не сообразил, что командир их дружины погиб.
– Товарищ Никифор! – позвал он.
Как-то не вязалось случившееся с намерениями дружинников. Предполагалось, что жандармы, увидев себя в кольце, отдадутся в руки победителей, к каковым Тимохин отнёс себя немедленно, едва жандармский отряд был взят в плотное кольцо. Но произошло другое…
Революционеры,
Тимохин бежал в сторону баррикады, слыша громкие удары свинца по брусчатке и свист пуль в воздухе. Перевязанная рука мешала двигаться легко. Когда пуля сбила с его головы шапку, он пригнулся и сразу споткнулся. Через секунду на него обрушилось что-то трухлявое сверху. Отряхнувшись, Тимохин оглянулся. Жандармы не наступали, но и не отодвигались назад, они держались на месте, стало быть, операция по захвату их отряда провалилась….
Тимохин сплюнул и прополз несколько метров, приникая к земле. Одежда казалась неподъёмно-тяжёлой. Обмороженные пальцы едва сгибались. Тимохин поймал себя на мысли, что при других обстоятельствах он бы не нашёл в себе сил двинуться с места – слишком сильны были усталость и страх, а рана в руке не переставала терзать уже третий день…
Тимохин остановился, вслушиваясь в свист свинца. Пули ударялись где-то совсем близко, крошили дерево, камень, стекло. Они взвизгивали при ударе, и было невозможно представить, чтобы этот удар мог прийтись по человеческому телу.
Тимохин заставил себя вернуться мысленно ещё на несколько дней назад, когда Степан Аникин выволок его из-под такого же вот обстрела, выволок окровавленного, выволок бесчувственного.
– Как ты, товарищ? – спросил Аникин, когда Тимохин разлепил веки.
– Еби их мать, – ответил Тимохин.
– Ругаешься, стало быть, соображаешь, выходит, живой! – Аникин хоть и улыбнулся ободряюще, но всё же внимательно оглядел простреленную руку Тимохина, достал откуда-то ножик, распорол рукав и позвал кого-то из женщин, чтобы сделать перевязку.
– Спасибо, товарищ… – Тимохин с трудом шевелил губами от боли.
– Что?
– Ты… спасибо…
Это была их единственная встреча, но молодое лицо Аникина, его горящие глаза, счастливая ухмылка на лице – это хорошо запомнилось. Если бы не эта встреча, то не было бы у Тимохина ни Красной Пресни, ни октябрьского штурма Зимнего дворца в Питере, ни долгой Гражданской войны.
В ту минуту над их головами ударила пулемётная очередь. Отряд революционных дружинников затаился в глухом подвале, но шлёпанье пуль слышалось отчётливо. Создалось ощущение, что стрелявшие войска знали, куда надо бить…
Тимохин очнулся от воспоминаний. Сырой тёмный подвал с жалким проблеском света наверху остался в прошлом. Теперь вокруг лежала улица, узкая, но вместе с тем бесконечная. Мокрый снег тянулся из-под самого подбородка
«Кому это в голову пришло колёса у неё оторвать?..» – спросил себя Тимохин, и в этот момент кто-то нагнулся над ним, с трудом переползавшим, и поволок вверх на груду хлама, называвшегося баррикадой…
В тот же день основная масса революционеров отступила к Пресне.
Как только войска вступили в район Пресни, тотчас из домов – окон, чердаков и крыш – раздались выстрелы. Семёновцы и ладожцы, не перестроившись ещё в боевой порядок, были застигнуты врасплох и сразу понесли потери. Прячась в арках, они продолжали стрелять. Слышалась громкая отборная мать и дикие революционные призывы. Мосты Пресненский и Горбатый были забаррикадированы, и их пришлось брать штурмом. Особенно сильному обстрелу подверглись семёновцы из дома Купчинской, который тоже удалось взять штурмом лишь с пятой попытки…
К вечеру широкое огненное зарево от пылающих домов на Пресне освещало весь город.
В ночь на 18 декабря часть рабочих Прохоровской мануфактуры заявилась к начальнику отряда флигель-адъютанту полковнику Мину с ходатайством не стрелять по жилым помещениям этой мануфактуры, чтобы дать возможность женщинам и детям оставить помещения. Все военные действия были прекращены на всё 18-е число. Впоследствии оказалось, что просьба о женщинах и детях была только предлогом для прекращения стрельбы, так как этим воспользовались боевые дружины и бежали на новый сборный пункт, устроенный ими на сахарном заводе в полутора верстах от Прохоровской фабрики. Войскам пришлось брать и этот завод, что и было приведено в исполнение 19 декабря, когда свыше 430 рабочих сдали огнестрельное и холодное оружие. Тимофею Тимохину удалось скрыться…
Как же давно это было! Тысячу лет назад… Нет, столько не живут, но почему-то Тимохину, стоявшему сейчас возле горячей печки, казалось, что московские события происходили тысячу лет назад. Гражданская война тоже лежала не ближе. Зато Степан Аникин по прозвищу Бисерная Борода находился где-то рядом, и он был личный враг Тимохина.
***
Караван красноармейцев остановился, Пангаси вытянул руку.
– Что? – спросил Тимохин
– Говорит, что дым чувствует, – перевёл Сидоров.
– Дым? Стойбище? Далеко ли? – уточнил Тимохин, кутаясь в шарф.
– Он в километрах не разбирается, товарищ командир. Говорит, что примерно десять полётов стрелы, – ответил Сидоров.
– Это сколько же по времени?
– Я полагаю, что, по нашим меркам, будет час, а то и полтора ходу.
– И он слышит запах костра? – не поверил Тимохин.
Сидоров переспросил Пангаси.
– Да, он точно чует запах.
– Этот дикарь покруче Матвея будет. Тот никогда запах так тонко не различал, – проговорил задумчиво Тимохин. – Полтора часа ходу! Ты бы учуял что-то, скажи мне, товарищ Сидоров?