Время крови

Ветер Андрей

– С энтой кралей, – покрякивал в ответ Сидоров, – уняться никак нельзя. Я, быват, даже пужаюсь её рожи. Улыбнётся, ковырнёт глазами – как шашкой рубанёт. Одно слово – сука.

Половицы скрипнули под босыми ногами Тимохина.

На пороге комнаты, где обитала Глафира, лежал, свернувшись комочком, пожилой усатый красноармеец. Обеими руками он сжимал винтовку, прижав её к себе, как ведьма – метлу.

– Евдокимов! – Тимохин толкнул красноармейца ногой.

Тот пробурчал в ответ нечто невнятное.

– Встань,

сволочь, – Тимохин снова пнул ногой. – Посторонись, начальство идёт.

Красноармеец поднял голову и невидящим взором пошарил перед собой.

– Кто здесь?

– Я здесь! Опять дрыхнешь?

– Тимофей Артемьевич? Прошу прощения, задремал на посту.

– На каком посту, болван.

Евдокимов огляделся, зашевелил усами.

– А я думал, что на карауле стою.

– На карауле бы я тебя пристрелил, дурак, за нарушение революционной дисциплины… Поди прочь от двери.

– Так точно! – Евдокимов поспешно отступил вправо.

Тимохин шагнул в комнату Глафиры. От сознания, что через минуту в его руках окажутся пышные груди с торчащими сосками, Тимохин сразу возбудился.

– Кто там? Кого чёрт несёт среди ночи? – послышался сонный женский голос.

– Глаша, это я – Тимофей.

– Тебе вам?

– Промёрз я.

– Так полезайте на печку, мне сейчас недосуг, – заворчала она.

Он не обратил внимания на её слова и подошёл к её кровати. В темноте разглядел её глаза и зубы. Он на ходу стянул с себя подштанники.

– Ступайте, Тимофей Артемьевич, я спать хочу, – хрипло сказала она. – Завтра приходите.

– Я уже пришёл, – из него вырвался хриплый смешок.

Из-под мятой рубашки Тимохина высунулся налитой конец его члена. Тимохин потянул рубаху через голову, сел на кровать и отдёрнул одеяло. Увидев возбуждённое тело мужчины, Глафира улыбнулась.

– Сымай с себя всё, видеть тебя хочу. – Он склонился над её лицом.

– Спиртом от вас разит – страх!

– Согревался я. Скидывай свою рубаху.

– Давайте так. – Она протянула руку и нащупала мужскую твердь.

– Сымай рубаху, – повторил он, – хочу тебя видеть.

– Да что с вами, Тимофей Артемьевич? – Ей быстро передалось его возбуждение.

Он торопливо отшвырнул её ночнушку и жадно припал к раскрытому рту женщины, навалившись на неё всем телом. Глафира податливо развела ноги и предоставила ему своё тепло…

Когда первая волна желания была удовлетворена, Тимохин приложил отяжелевшую голову к груди женщины и затих, наслаждаясь уютной, зыбкой, трепещущей плотью.

«Может, на самом деле только в этом и есть человеческое счастье? Может, ничего человеку не надо, кроме этого? А мы всё рвёмся куда-то, в окопах гниём, на стройках загибаемся. И всё ради какой-то идеи, которую даже и не потрогаешь и голову к ней вот так не приклонишь. Сколько лет боремся, а просвету не видать, как не видать никакой нежности

и доброты…»

Тимохин услышал собственные мысли и вздрогнул, испугавшись таких рассуждений. Вздрогнув, он оторвал колючую щёку от пышной женской груди, краем глаза увидел пузатый сосок с дырочкой на конце. Поднявшись на локтях, он нарочито грубо, чтобы отогнать подкравшуюся к сердцу мягкость, раздвинул круглые колени Глафиры.

– А ну-ка, чего разлеглась, будто интеллигентка какая! А ну давай, – он ткнул двумя пальцами в её влажную плоть, – давай, сучка ты этакая, работай.

– Злой вы, – проговорила Глафира в ответ, впуская в себя его возбудившееся тело. – Боитесь человеческое тепло проявить, мягким боитесь показаться.

– Молчи! Нету во мне ничего такого!

– Ежели человека в себе душить ежечасно, то оно понятно… – И женщина издала глубокий стон под напором Тимохина.

– Молчи, дело делай.

– Дело-то нехитрое, Тимофей Артемьевич, – отозвалась Глафира томно из-под жилистого мужского тела. – Только нежности бы хотелось от вас, а не простого кобелячества.

– Всякую такую нежность, как проявление чуждой нам морали, мы штыками вытравливать будем.

– Дурак ты, Тимофей, хоть и в ГПУ служишь, – вдруг отчётливо произнесла Глафира.

Он размашисто шмякнул кулаком ей в лицо. Застыл на мгновение, затем вновь задвигал бёдрами, жестоко вдавливая женщину в перину.

– Если мы мягкость всякую не вычеркнем из нашей жизни, – процедил он, как бы извиняясь за удар, – то мы нипочём не победим. А нам без победы никак нельзя. Зачем же мы тогда затеяли революцию?

Он оттолкнулся от Глафиры, перевернулся на бок и уставился вытаращенными глазами в стену. Он слышал, как женщина села на кровати, всхлипнула, сплюнула кровь с разбитой губы.

– Дурак ты, Тимофей Артемьевич, – повторила она, – дураком и подохнешь.

– Замолкни, сволочь, не то пристрелю! – послышалось в ответ.

– В кого ж ты тогда хером своим торкать-то будешь? Тут больше баб нет, кроме меня одной.

– Привезу девку из стойбища.

– Как бы не так. Она у тебя в рабынях будет, Тимка, что ли? Тебя твоя советская власть за такое дело самого пришлёпнет, – злобно проговорила Глафира.

– Молчи, сволочь, – опять огрызнулся он. – Иди сюда, давай ещё…

– Куда вам! – Женщина вновь перешла на «вы». – Вы после спирта совсем никудышный, никак закончить не сподобитесь.

Тимохин зажмурился.

– Не твоё дело, ты, дура, знай, подставляй да подмахивай. А кончаю я или нет – не твоего ума…

– Куда уж нам. Наше дело бабское…

***

– Скоро пятую годовщину советской власти отмечать будем, а здесь – дикая пустота. Туземцы знать ничего не желают. Живут так, будто никакой революции не было, – говорил Сидоров, тщательно пережёвывая кусок хлеба.