Время крови
Шрифт:
– Но ведь Николай Угодник, – возразил было Верещагин, – это не Бог. Это лишь святой.
– В каждом святом частица Бога хранится. И в каждой нашей священной кукле такая же частичка есть. И в нас с вами, ваше благородие, тоже такая крупица вложена.
– Чем же мы тогда отличаемся от святых, Ариша?
– Ничем, – легко ответила она. – А впрочем, отличаемся, ясное дело, отличаемся. Святые люди пользуются вложенной в них крупицей, а простые люди не пользуются ею. Может, не умеют найти её в себе. Потому и молятся простые люди святым, как самому Богу…
Островок,
Возвращаясь к дому, девушка несла ведро с молоком сама, не разрешив Верещагину помочь ей. Вдруг она остановилась.
– Что такое? – спросил Василий.
– Не знаю. Беда.
Её лицо сразу обострилось и стало похоже на мордочку какого-то незнакомого зверька.
В следующую секунду со стороны дома послышалось два выстрела, затем ещё два, ещё и ещё. Кто-то палил из охотничьего ружья, успевая ловко перезаряжать его.
Арина выпустила ведро. Молоко жирно расплескалось по траве, тяжёлые белые капли повисли на зелёных стеблях. Верещагин не успел ничего сообразить, а девушка уже мчалась по тропинке. Василию ничего не оставалось, как припустить за ней.
Подбегая к избе, они увидели в дверях рослого мужика. Верещагин почему-то сразу узнал его. Это был тот, кто вчера погрозил кулаком беспричинно и рыкнул: «Уж я вам всем, сволочи! Вот топор навострю!»
Топора он с собой не прихватил, зато держал в руке ружьё. Через плечо был перекинут хорошо набитый патронташ. В ногах у него лежал старый Хант, серая рубаха старика была пропитана кровью на груди. Глаза его смотрели на мир удивлённо и страдающе, губы дрожали от боли. Повсюду бились на земле подстреленные собаки.
Верещагин сбил Арину с ног и придавил её своим телом. Сердце его учащённо колотилось.
– Лежать!
– Где вы, сволочи? Куда попрятались, поганцы? – Голос мужика был угрюм, негромок. – Всех порешу, никого не отпущу из вашего поганого племени.
Он сделал несколько шагов от избы, держа старика за ворот и таща его за собой.
– Это сумасшедший, – прошептал Верещагин и нащупал рукоятку «нагана».
– Он пришёл убить нас, – послышался придавленный голос девушки.
Василий осторожно отстранился от неё и посмотрел вперёд. Глаза мужика горели бешенством, грязный подбородок подёргивался. Лохматые волосы падали иногда на лицо, и тогда мужик отбрасывал их стволом ружья. Некоторое время он стоял на месте, затем разжал пальцы, сжимавшие ворот рубахи старика, и несколько раз встряхнул ими. Старик медленно перевалился на живот и уткнулся лбом в землю.
– Дедушка! – закричала Арина и внезапно вспрыгнула на ноги.
Верещагин не успел удержать её. Она бросилась вперёд через кусты.
– Стой! – Голос Василия сорвался.
Он чертыхнулся и тоже поднялся во весь рост. В следующую секунду грянули выстрелы. Верещагин услышал, как вылетевшие из ружья пули вжикнули сквозь листву.
– Убью нехристей! Убью, язва вам в душу!
Василий видел, как мелькали босые пятки девушки, как скакали её чёрные косы, трепетали рукава платья. И видел жуткие жерла двустволки.
Он вытянул руку с револьвером и крикнул громко:
– А ну, сукин сын, бросай ружьё!
Но мужик даже не посмотрел в его сторону. Его глаза буравили приближавшуюся фигуру Арины. Он оскалился по-звериному, показав безобразные жёлтые зубы, сцедил длинную слюну, попытался втянуть её обратно губами, но не смог и несколько раз сплюнул звучно. Ружьё в его руках неторопливо поднялось к плечу.
Первый выстрел грянул чуть раньше, чем того хотел сумасшедший. Пуля мягко шмякнулась в землю, не долетев до девушки десятка метров. И тогда, осознав, что медлить дольше нельзя, на спусковой крючок нажал Верещагин.
От хлопнувшего резкого звука в голове поручика загудело эхо. Нет, он не испугался раздавшегося выстрела, он привык к стрельбе, но его словно ударило что-то. Это было нечто вроде озарения – он перешагнул рубеж привычных мер. Это не была стрельба по мишеням. Он решился убить. Теперь всё было неважно. Теперь всё стало можно. Секунду назад нельзя было лишать никого жизни, а теперь стало можно и даже нужно. Пришло время другого закона. И с мгновенным глубоким прочувствованием этого закона Верещагина охватило желание действовать без промедления.
Мужик вздрогнул. Пуля задела его левую руку. Он огляделся, ища причину пронзившей его боли, и услышал следующий выстрел. Вторая пуля ударила его в плечо, и он бешено закричал. Его голос был страшен, пронзителен, оглушителен. То был не человеческий крик, а рёв демона. Казалось, что человек готов был вырваться из своей оболочки и превратиться в ураган, сметающий всё на своём пути.
Он споткнулся о труп собаки и опрокинулся навзничь. Он пытался подняться, хватался за плечо, стряхивал кровь с руки, пялился на неё, ничего не понимая, и продолжал кричать. Сквозь прерывистый рёв и мокрый кашель слышались иногда отдельные бранные слова.
Арина подбежала к деду и упала на него, пытаясь скорее заглянуть старику в глаза. Верещагин поспешил вперёд, но, сделав несколько шагов, заметил, что сумасшедший мужик заставил себя повернуться к отброшенной двустволке. Окровавленные руки потянулись к потёртому прикладу, пальцы мелко дрожали, загребая мокрую пыль.
Верещагин остановился и поднял «наган». Хорошенько прицелившись, он медленно выпустил из себя воздух и на выдохе потянул спусковой крючок. При звуке выстрела мужик дёрнул головой, вывернул её неестественно далеко, выпустил ремень ружья и обеими ладонями вцепился в свой лоб. Его тело приподнялось в бёдрах, пытаясь подняться, ноги заегозили, скользя в луже, и подтянулись коленями к животу.