Время дня: ночь
Шрифт:
Но Сашка уже шёл прочь, к выходу, и жалел, что кружка оказалась пустой и не достаточно тяжёлой, и не облила дворника пивом.
Входя в метро, он вдруг понял, что вся его "блестящая" игра с КГБ теперь будет смазана.
"Если куда-нибудь исчезнуть, то объявят розыск, подумают, что испугался…" — рассуждало он, входя в вагон поезда. — "А больничный уже завтра нужно продлевать… Успею или нет? Сколько верёвочка ни вейся — наступает конец…"
Этим же вечером снова приходил милиционер с повесткой. Но Сашина жена его не впустила, сказав, что её мужа нет дома.
— Долго это будет продолжаться?! — спрашивала он Сашку. — Поезжай к отцу Алексею, спроси, что делать.
— Меня могут выследить, и тогда свяжут оба дела — Санитара и отца Алексея — вместе.
— Откуда ты знаешь?
— Дворник сказал. Его раскололи, как Никанорова и Сергеева.
— Кому ты нужен, чтобы за тобой следить! Ты и твой приятель дворник — оба в штаны наложили. Мужества не можешь набраться!
— Причём тут "мужество"?! — возмутился Саша. — Ты меня не понимаешь совершенно! Это же — тактика! Рано или поздно меня вынудят явиться. Тогда будет слово за мной. Тогда будем говорить о мужестве. А сейчас — хитрость и тактика. Это вовсе не трусость!
— Ну — ну!..
— Почему ты со мной споришь? На чьей ты стороне? Разве не видишь, что мне итак не по себе? Вместо поддержки ты расстраиваешь меня ещё больше! Да, ты меня не любишь!
— Я и говорю: в штаны наложил!
— Да, как ты можешь?! Как ты не понимаешь?! — Сашка вышел из комнаты, прошёл через полумрак коммунального коридора, оказался на лестнице. Постояв с минуту и видя, что жена даже и не думает выходить, чтобы вернуть его назад, он пошёл вниз по ступеням.
"И к чему всё?!" — думал он в отчаянии, шагая по тротуару тридцать шагов, на расстоянии которых от подъезда, где он жил, в том же здании находился вход в метро. — "К чему всё?! Если нет любви… Может быть, Никанорова и Сергеева тоже никто не любил? Может быть поэтому они пошли на предательство? Никто не оценит этого бессмысленного "геройства"! Даже близкий человек, не желая понять, считает, будто я избегаю встречи с КГБ из трусости, а вовсе не из лучших намерений — не выдать лишней информации, не подвести человека, оказавшегося в лубянских застенках… Она считает, что я — мальчишка, затеял игру "в прятки"! Дура!"
Подойдя к стеклянным дверям, ведущим в подземный переход и в метро, Саша посмотрел через перекрёсток на площадь, где вздымалась гордая статуя Маяковского — "певца революции", освящённая снизу прожекторами. И как-то сама собою в его голову пришла мысль: поехать немедленно к отцу Алексею и, действительно, посоветоваться, правильно ли он поступает, растягивая игру с властями.
"Ведь, он может не знать, что почти все кругом него предатели!" — думал он, спускаясь по эскалатору под землю. — "Надо предупредить и договориться о том, что мы друг друга не знаем".
Когда он сел в электричку, уже был девятый час вечера. Погода была пасмурная — лето подходило к концу. Он был в рубашке с короткими рукавами, сильно озяб.
"Это всё не имеет значения", — говорил он себе. — "Пусть будет вдвое холоднее — деваться некуда…"
Он вытащил из кармана брюк брюссельское издание "Нового Завета", открыл наугад, стал читать третью главу Евангелия от Иоанна, о том, как фарисей Никодим тайно ночью посетил Христа, чтобы услышать загадочные слова: "Если не родишься свыше, то не сможешь увидеть Царства Божия… Дух дышит, где хочет, и голос его слышишь, а не знаешь, откуда приходит и куда уходит: так бывает со всяким, рождённым от Духа…."
Поезд прибыл на станцию, когда совсем стемнело. Саша оказался единственным, кто вышел на безлюдный перрон, слабо освещённый несколькими фонарными лампочками. Раньше он бывал у отца Алексея дома несколько раз по делам, связанным с самиздатом. Впрочем, однажды отец Алексей пригласил Сашу проехать на такси от церкви до его дома. По дороге они говорили о религии, литературе, философии. Уже ознакомившись с Сашиным творчеством, священник заметил, что религиозно-философское направление у Саши удачнее литературно-художественного. Саша был несколько озадачен, поскольку несколько заметок о религии и философии, что он дал на прочтение священнику, вместе со своими рассказами, были написаны "без вдохновения", лишь на "чистом разуме".
"И тем не менее", —
Саша поднялся с перрона по лестнице на возвышение, пошёл по узкой асфальтированной тропе, утопавшей во мраке наступающей ночи. Минут через десять, с некоторым трудом добравшись уже в полной темноте до места, где жил батюшка, почти на ощупь Саша отыскал в заборе калитку и электрический звонок.
Где-то в глубине залаяла собака, зажёгся свет и кто-то подошёл к забору.
— Кто там? — услышал Саша знакомый голос.
— Это я, отец Алексей! — отозвался Саша. — Саша Волгин. Мне нужно с вами поговорить!
Удерживая лаявшую собаку, хозяин открыл калитку, впустил Сашу внутрь.
— Извините, пожалуйста, что я беспокою так поздно…
— Ничего — ничего… Проходите, Саша…. Юноша вошёл в дом, поднялся по ступеням сеней, которые были заставлены кипами всевозможных журналов, следом за хозяином повернул в какую-то тёмную комнату — веранду.
— Садитесь, Саша! — предложил отец Алексей, указывая на стул и, усаживаясь на другой, спросил: — У меня уже все спят. Поэтому мы поговорим тут… И свет зажигать не будем… На всякий случай… Что случилось?
Сбивчиво, Саша начал излагать последние события. Священник слушал, иногда что-то переспрашивал, уточнял. Наконец, когда Саша спросил, как ему следует дальше поступать, отец Алексей помолчал некоторое время, обдумывая что-то, наконец сказал:
— Здесь трудно советовать… Сказано: не думайте о том, что отвечать… Бог подскажет в трудную минуту, что говорить… Вы, ведь, знаете Писание: "Дух дышит, где хочет…" И тем не менее, конечно, нужно взвешивать каждое своё слово… Прежде всего, вы правы, нам не нужно, чтобы они знали, что мы, как-то связаны… Они меня спрашивали: знаю ли я Волгина… Но я сыграл на недоразумении… Я ответил, что да, знаю одного дьякона Александра Волгина — вашего двойного тёзку, но что этот Волгин никакого отношения к интересующим их вопросам не имеет… К сожалению, Никаноров, действительно, сообщил чрезвычайно многое — даже такие детали, о которых можно было бы не говорить… Однако, перейдя в католичество, он, разумеется, тем самым перестал быть моим прихожанином. А это значит, что я не могу нести ответственности за его деятельность и за всё, о чём он решил заявить… Впрочем, боюсь, он сообщил всё, что знает о вас и о Санитаре. Поэтому будьте готовы к худшему варианту. Тем не менее, я полагаю, вам опасаться абсолютно нечего. Кто вы такой? Что вы сделали? Единственно только то, что были знакомы с Санитаром, Никанорровым, Сергеевым. И только! Мало ли людей было знакомы с ними? Ведь, всех не будут за это сажать! Поэтому спокойно можете отправляться и давать показания. В конце концов, это, ведь, ваш, так сказать, "гражданский долг"…
— Отец Алексей, — прервал его вдруг Саша. — Дело-то вовсе не в этом! Я опасаюсь одного: если начнут допрашивать, то сам факт допроса, а затем подписи протокола, может быть повёрнут таким образом, что это послужит во вред Санитару. Они перефразируют мои ответы так, что это будет выглядеть уликами против него. Ведь Никаноров — не глупее меня! Однако, ведь, как всё вышло!
— Ну, это уже как получится! — ответил священник. — На то воля Божия. Ваше дело — не сказать ничего лишнего, не оклеветать… По крайней мере сознательно… Отвечать как можно проще, формальнее, ничего не уточняя. Можно всегда сослаться на память. Ведь прошло несколько лет с тех пор, как вы прекратили с ним встречаться… Положитесь на Господа… Он не оставит… Мы сейчас не можем предположить всего, что они захотят узнать… Хорошо, что вы пришли… Вы правы: будет лучше, если они не станут связывать дело Санитара с… другими делами… Если завтра меня снова о вас спросят, то скажу, что мы не знакомы… Да и на самом деле, разве так уж часто мы с вами виделись в последнее время? Раз в месяц… У меня в храме бывает много людей… Я не обязан всех помнить… Теперь нам на самом деле лучше воздерживаться от контактов… Если случится что-то чрезвычайно серьёзное — дайте знать через вашу жену… Однако, вам опасаться нечего…