Время борьбы
Шрифт:
Не часто жизнь, этот величайший режиссер, создает столь выразительные ситуации. Почти одновременно человек становится вторым секретарем областного комитета партии и народным депутатом РСФСР. В 1990 году на первых же выборах он побеждает в Кизлярском избирательном округе. И это уже было не только доверие товарищей по партии, но и доверие народа, проголосовавшего за коммуниста, партийного секретаря.
С тех пор – 16 лет! – он бессменный депутат. Сперва в Верховном Совете, а затем в Государственной думе. Теперь это четвертый созыв. Но С. Н. Решульский остается поистине народным депутатом и – без колебаний и отступлений! –
Если человек, будучи шестнадцать лет подряд депутатом, несмотря на самые суровые жизненные испытания и серьезнейшие угрозы, твердо верен званию коммуниста, это уже само по себе свидетельствует о его верности избранным жизненным принципам.
В беседе с ним я задал ему несколько принципиальных вопросов:
– Для меня, Сергей Николаевич, как и для наших читателей, важно разобраться вот в чем. В тот самый год, 1990-й, когда вы стали вторым лицом в руководстве Дагестанской областной парторганизации, но тут же и депутатом высшего органа Российской Советской Федеративной Социалистической Республики, многие ваши коллеги, партийные работники, уже делали мысленный выбор, который окончательно определится в ближайшие какие-то год-два. Да уже в августе 1991-го многие вполне определятся, поставив точку в своей биографии не только как партийных руководителей, но и вообще как коммунистов. Вы-то понимали, к чему под руководством «главного перестройщика» всё катится?
– В 1985 году мы надеялись, что вот сейчас развернемся и весь наш потенциал пойдет на благо страны. Но прямо вам скажу: у меня очень быстро наступило отрезвление от речей тогдашнего Генерального секретаря. Ближайшие мои товарищи могут подтвердить: где-то уже через полгода я начал говорить открыто, что из этого нашего руководителя как бы не вышло совсем не то, что он нам предлагает.
Это не ставлю в какую-то особую заслугу себе. Просто я вырос профессионально на предприятии промышленном, где мастерство нужно показывать делами, а не болтовней и пустыми прожектами.
– Ну хорошо, значит, у вас был этот подход – смотреть при оценке прежде всего на дело. Однако суть моего вопроса – в самоопределении, которое при этом надо было предпринимать: куда идти, с кем, по какому пути? Ведь многие поспешили отречься от партии, когда связь с ней стала «невыгодной» или даже опасной...
– Я честно старался выполнять возложенные на меня обязанности, совмещая работу в областном комитете партии и свое депутатство. А в августе 1991-го произошли события, поначалу вызвавшие в народе большие надежды, но тут же – большие разочарования. Все-таки, надо прямо сказать, в массе своей народ надеялся, что удастся преодолеть этот разброд и шатания, в которые была ввергнута страна. Люди требовали каких-то решительных действий по наведению порядка и прекращению болтовни, которая неслась со всех политических трибун. Большинство хотело возвращения на нормальный путь развития, но – не получилось.
– А как сложилось тогда лично у вас?
– Если помните, был Съезд народных депутатов, на который собиралось более тысячи человек, и был Верховный Совет, работавший постоянно. Четверо из двенадцати депутатов от Дагестана, сменяясь, входили в Верховный Совет. Так вот, как раз произошла очередная ротация, и меня избрали членом Верховного Совета на постоянной основе. Были в нем Совет Федерации и Совет Национальностей. Я в Совете Национальностей стал представлять многонациональную
– Но что стало с партийностью вашей? Партия коммунистов была запрещена, ее официально не существовало...
– Коммунистом я оставался всегда. После августовских событий в 1991-м начались гонения, шельмования, в том числе и в нашей республике. Приехали эмиссары всякие. Но у нас, я считаю, народ очень выдержанный и в большинстве своем преданный Советской власти. После того как в Москве Компартия была закрыта, мы у себя в республике вынуждены были создать Партию трудящихся Дагестана. Это по существу были те же первичные партийные организации.
– Были зарегистрированы?
– Да. Хотя приходилось собираться где-нибудь в сквере перед обкомом или в каких-то других «неприспособленных» местах, поскольку все наши помещения были закрыты и для входа запрещены, там шла всяческая «инвентаризация» и т. п. Однако мои товарищи дагестанцы в это время поработали очень здорово, благодаря чему сохранили костяк нашей партийной организации. Я как был там на партийном учете, так и оставался.
– Хотя приходилось больше работать в Москве в этот период?
– У меня была там постоянная активная работа в Верховном Совете, но мой статус как-то поддерживал и моих товарищей в республике. А они поддерживали меня.
– Потом, когда Конституционный суд состоялся, Партия трудящихся Дагестана органично влилась в КПРФ?
– Конечно. Там и проблем никаких не было, когда мы легализовались.
– Да, очень интересно, как это всё на местах происходило... Ну а в 1993-м, во время расстрела Верховного Совета, где вам довелось быть?
– У меня день рождения 21 сентября. С тех пор он стал для меня и днем траура.
– Поскольку совпал с печально знаменитым указом Ельцина?
– Мы сидели за столом в Махачкале всей нашей семьей – и вдруг в 8 вечера объявляют по телевизору этот самый указ 1400. Выпили мы за здоровье всех нас и договорились, что утром, рейсом в 10.00, я улетаю в Москву.
Так и произошло. Вылетел я в Москву еще с несколькими нашими депутатами. В 14 часов 22 сентября мы вошли в здание Верховного Совета, а вышел я оттуда уже 4 октября. Всё, что происходило тогда, было на моих глазах. Поэтому, когда сегодня кто-то хочет принизить или по-другому интерпретировать те трагические события, душа моя протестует. Для меня, конечно, это было большое потрясение, но, как участник и свидетель, могу всем рассказывать, что я видел своими глазами и что пережил.
– Не сломались?
– Сразу же потом начались эти тайные наши совещания актива партии, которые шли в течение недели или даже больше: что будем делать и как будем делать? Поразительно! Раньше о таком я читал только в исторической литературе, посвященной большевикам, действовавшим в подполье. Были такие ситуации, что мы шли на конспиративное совещание в какой-то дом, в какое-то место – и вот собирались на расстоянии 15–20 метров друг от друга, делая вид, что друг друга не знаем.
На одном из таких совещаний принималось решение, я это хорошо помню, участвовать или не участвовать в выборах в первую Государственную думу. Очень не просто принималось. Были разные мнения. Долго взвешивали. Можно ли идти в такую Думу, которая повязана танками, расстрелом, кровью, вопиющим попранием всех конституциональных норм? Но в конце концов приняли решение участвовать в этих выборах.