Враг моего врага
Шрифт:
Это был Рустам Темиров. Впрочем, редкая для нохчей фамилия Темиров с большой долей вероятности была ненастоящей. Точно так же, как одна из личин Мокрушина залегендирована, «заточена» под Алексеева, так и у Рустама фамилия Темиров может оказаться лишь прикрытием. Да и не стопроцентный он нохча, судя по однажды произнесенной реплике: «В моей крови, Рейндж, смешались все рода и тейпы Кавказа…»
– Ас-салям алейкум ва рахматуллахи ва баракатуху! – Тридцатилетний мужчина, имеющий выраженную внешность выходца с Кавказа, широко улыбнулся, демонстрируя хорошо
– Ва алейкум ас-салям ва рахматуллахи ва баракатуху! – Мокрушин заключил джигита в объятия. – Здравствуй, Руст! Сто лет тебя уже не видел! Вернее, три месяца с хвостиком… Но сколько всего случилось!
Антон, стоявший в это время в коридоре, кашлянул в кулак.
– Я пойду к себе, – сказал он. – Не буду вам мешать. Женщины тоже ушли. Так что можете говорить свободно.
На женской половине действительно воцарилась тишина. И даже свет там погас…
– Руст, присаживайся, дорогой! – Мокрушин, уже успевший ощутить себя здесь хозяином, придвинул к столику второе кресло, стоявшее до этого у стены. – Я сейчас гляну, что там есть в холодильнике…
– Я н-нэ голоден, – сказал кавказец. – И я нэ надолго, да? Вот, решил тебя увидеть. Извини, друг, н-нэ смог в госпиталь к тебе приехать! Был сильно занят, да. А так… так знаю а-аба всем, что тут пра-аисходит!
– Мне Юрьич сказал, что ты в Москве. Но ни словом не проговорился, что тебя тоже привезут в Лесной.
– Что значи-ит, при-ивезут?! – Руст, на котором был одет довольно щеголеватый костюм и белоснежная сорочка, усмехнулся. – Я тут живу! Не знал?
Рейндж бросил на него удивленный взгляд.
– Так это… это твой, что ли, особняк?
– Этот? Н-нэт… Соседний – мой. А этот дом, в котором мы сидим, был построен для…
Рустам посмотрел на бутылку.
– Ты выпиваешь, брат?
– Как видишь.
– А что пьешь?
– Виски.
– Налей себе. И мне – тоже.
Рейндж налил.
– Ты же вроде не пьешь, Рустам?
– Не пью.
– Насколько я помню, ты вообще не употребляешь алкоголь.
– Верно, брат. Так и есть.
Мокрушин поставил перед ним на низкий столик стакан, наполненный на треть скотчем. Рустам взял посудину левой рукой; на правой у него недостает двух пальцев, указательного и среднего.
– Я видел, как он погиб, – сказал Темиров. – Ничего, кажется, н-нэ мог сделать! Н-нэ мог воспри-ипятствовать! Но все равно чувствую себя виноватым. Он ведь был мне… как старший брат!..
– Так это ты… ты записывал разговор в кафе? – перейдя на шепот, спросил Мокрушин. – И ты… как ты сам-то уцелел?!
– На все воля Всевышнего, да славится имя Его, – сказал Рустам. – Давай помянем. Как говорят у вас, у православных? Он ведь крещеный был, так?
– Да упокоится душа раба Божьего Алексея, преждевременно ушедшего от нас в мир иной…
Сказав эти как бы сами собой пришедшие слова, Мокрушин вздохнул, а затем, вслед за кавказцем,
– У тебя тут, слышал, харем? [48]
– Харам? – переспросил Мокрушин.
– Н-нэ, какой харам? Где женщин несколько, а мужчина – а-адын!
– А-а… гарем?! Ну да. Скорее, тут не гарем, а дурдом! Кстати, а откуда ты знаешь про местный гарем?
– Знаю. И про Малику знаю. Генерал рассказал.
48
В арабском языке «харам» и «гарем» – однокоренные созвучные слова.
– Еще по одной?
– Н-нэт, мне хватит. Для меня спиртное – харам! А ты себе налей! Ты в другой вере, тебе можно!
Мокрушин не стал пока добавлять; залиться вискарем никогда не поздно. Особенно если ты чувствуешь себя самым одиноким на свете человеком… Наверняка и Рустам точно так же ощущает себя «волком-одиночкой». Хотя кто знает?.. Может, у него есть где-то родной человек, есть любимая женщина, которая его ждет.
– Тебе, брат, жэниться бы надо, – словно прочитав его мысли, сказал Темиров. – Ты уже был когда-то жэнат, да?
– Было дело, – неохотно сказал Мокрушин. – Полгода прожили и разбежались. Какая нормальная женщина согласится жить с таким отвратным типом, как я? Абсурд.
– На каждый товар есть свой купец. Ты хороший человек… Настоящий! Просто ты еще н-нэ встретил с в о ю женщину.
– Может, ты и прав. А к чему этот наш разговор про женщин, Руст? Слушай… – У Мокрушина вдруг сложилась в голове если и не вся, то значительная часть мозаики. – Слушай, друг мой… Тебя, я так понимаю, тоже подписали?
Он попытался найти другую, более четкую формулировку тому, что вокруг него происходит несколько последних дней. Но Рустам понял, что именно хотел у него спросить Мокрушин.
– Мужчина н-нэ должен бегать от своих врагов. Но и глупцом н-нэ должен си-ибя выставлять! Про Колобнева уже знаешь, да?
– Пропал Леший. Нехорошие предчувствия… Нас пятеро уцелело… Ну, ты понимаешь, о чем я говорю!
– Н-нэ маленький, понимаю! А после того, что случилось в Фатихе… У меня тоже появилась мысль, что надвигается какая-то жёп-па!
Кавказец, заметив прислоненный к боковине кресла посох, вдруг заинтерсовался этим предметом.
– Что это у ти-ибя такое, а? Можно па-асматреть?
– А-а, это… Кстати, сувенир из Гори!
Мокрушин передал посох Темирову. Тот какое-то время разглядывал его. Потом, проведя пальцами по орнаменту справа налево, бросил на Мокрушина странный взгляд.
– Откуда, говоришь? Из Гори? А где ты там его па-адабрал?
– Ну дык из бункера! Я ж там ногу сломал! Это уже когда мы внутрь через «браму» проскочили! Так, на одной ноге, и пришлось там воевать с этой их сворой! Ты же снаружи, Руст, остался?!