Возвращение

Ищенко Геннадий Владимирович

– Это по её словам, а если она солгала? Ты же в этом не разбираешься.

– Я не почувствовал в её рассказе вранья. Да и не сможем мы это проверить, поэтому лучше думать, что всё так и было, чем ломать себе голову. А через шестьдесят пять лет я у неё спрошу.

– Как спросишь? – не понял он.

– Реальность Ольги не изменится, и она опять будет стоять в то же время возле ограды парка, а я встречу её с шубой и кульком вафель.

– Хочешь прожить ещё одну жизнь?

– Нет, – ответил я. – От жизни тоже можно устать. В тот раз я

был к этому близок, но не дошёл до конца. У меня не хватит сил на ещё одну попытку.

Я не раз обдумывал свой первый разговор с Брежневым. Что он имел в виду, говоря о контроле? Явно не полиграф, о котором не знал. Тогда что? Аналитиков? Пусть попробуют поймать меня на лжи. Фактически я рассказывал правду, меняя лишь несколько фактов. С моей памятью можно не бояться перекрёстного допроса, да и не знают они толком, о чём спрашивать. Я попробовал управлять сердцебиением и смог замедлить сердце даже без длительных тренировок. Этого было достаточно, потому что достоверно пойманным на лжи считался человек, у которого полиграф показывал изменение всех трёх параметров.

Отдыхать в санатории было приятней, чем в «Сосновом», поэтому мы были расстроены, когда на пятый день, после завтрака, на двух машинах выехали в Симферополь. К нашему приезду в аэропорту уже стоял личный ИЛ-18 Брежнева. Люся летела самолётом в первый раз и сильно волновалась, хоть и пыталась это скрыть. Я налетал за свою жизнь сотни три часов и не испытывал ни малейшего волнения, зная, что с этим самолётом ничего не случится. В салоне на сотню пассажиров их было не больше десяти. Полёт прошёл скучно. Подруга прилипла носом к иллюминатору и так просидела до тех пор, пока не пошли на посадку. Тогда она откинулась в кресле и вцепилась в мою руку. Вот боялся ли я лететь в первый раз? Кажется да. Самолёт приземлился, погасил скорость и ушёл в сторону от ВПП. Почти тотчас подкатил трап, и прямо на лётное поле выехали два ЗИЛ-а. В один сели Брежнев, мы и Рябенко, а остальные охранники заняли второй.

– Давай домой! – сказал Брежнев шофёру, после чего повернулся к нам: – Будете сегодня моими гостями. Квартира у меня большая, так что не стесните. И жене будет приятно познакомиться с Людмилой. Завтра уже решим, где вы будете дожидаться родителей.

Глава 23

Мы как ехали вчетвером, так и зашли в лифт. Александр Яковлевич надавил на кнопку четвёртого этажа, и через минуту уже входили в просторную прихожую квартиры Брежнева. Открыла его жена.

– Лёня! – обрадовалась она. – А ну-ка покажись! Посвежел и похорошел, вот что значит море. Шура, проходите в комнаты, я накормлю обедом.

– Спасибо, Виктория Петровна, но я пока не голоден, – отказался Рябенко. – Сдаю вам мужа с рук на руки.

Он повернулся к двери, и она увидела нас.

– У нас гости? Что же ты молчал? Проходите, ребята. Неужели? Вы та самая Черзарова, которая пела о матери? Лёня, ты не мог сделать мне большего подарка! А как обрадуется Вика! А кто этот молодой человек?

Кажется, я где-то его видела.

– Здравствуйте, Виктория Петровна! – поздоровался я. – Слава недолговечна, вот меня уже и не узнают.

– Иди в комнату, артист, – сказал Брежнев. – Берите вон там тапочки. Вика, эти молодые люди сегодня у нас переночуют.

– Пусть остаются хоть на неделю! – сказала жена. – Идите в гостиную. Вещи пока оставьте здесь, я потом покажу, куда поставить. Тебя ведь зовут Людмилой?

– Лучше Люсей, – ответила подруга. – А это Гена. Мы вместе выступаем, а пою я его песни.

– Вот как! – сказала она. – Действительно, вы же вдвоём пели песню о войне. Только я больше смотрела на тебя. У тебя было такое одухотворённое лицо, что слёзы наворачивались на глаза!

Мы вошли в гостиную и осмотрелись. Что можно было сказать о квартире генсека? Роскоши я не увидел, но она была... просторной. Пять комнат, из которых самая маленькая была не меньше нашей большой. В то время Галина жила отдельно, а Юрий уехал с семьёй в Швецию, так что мы точно их не стеснили.

– Садитесь на диван, – сказал Брежнев. – Можете включить телевизор.

Мы послушно сели на большой диван, а Леонид Ильич ушёл на кухню к жене. Почти тотчас кто-то отпер входную дверь и зашёл в прихожую.

– Куда дели тапки? – раздался девчоночий голос. – Бабушка!

Дверь кухни приоткрылась, и из неё выглянула Виктория Петровна.

– Вика, у нас гости! – сказала она. – Возьми тапочки в тумбе и иди в гостиную, там тебя ждёт сюрприз.

Шлёпая большими тапочками, в комнату вошла симпатичная девчонка лет тринадцати.

– Ой! – сказала она, уставившись на меня широко открытыми глазами.

– Здравствуй! – сказал я. – Тебя Викой зовут? Я Гена, а это Люся.

– Я вас знаю, – ответила она. – Я слушала все ваши песни и прочитала книгу.

– И как книга? – спросил я.

– Не всё понятно, но здорово!

– Дети, мойте руки и садитесь за стол! – позвала с кухни Виктория Петровна. – Всё уже готово. Вика, проведи ребят.

Через несколько минут мы сидели в большой кухне и ели густой и вкусный борщ со сметаной.

– Очень вкусно! – похвалила Люся. – У Гены мама готовит такие же. Поешь первое и уже наелся.

– У бабушки вы первым не отделаетесь, – предупредила Вика. – Второе тоже придётся съесть. Вы к нам надолго?

– Сегодня погостят, а завтра куда-нибудь пристроим, – сказал ей Леонид Ильич. – Дней через десять в Москву переедут их родители, тогда уже будут жить дома.

– А вы нам что-нибудь споёте?

– Можно и спеть, – согласился я. – Только без аккомпанемента не то впечатление.

– Я возьму гитару у соседей! – вскочила Вика. – У Мишки есть.

– Немедленно сядь! – рассердилась бабушка. – Поешь, потом сходишь.

– Он не только песни пишет, – сказал Леонид Ильич, доедая первое. – На море смешил меня анекдотами. Я таких не слышал, и рассказывать он мастер! Расскажи что-нибудь новое.