Возвращение

Говда Олег

— Ну так что? — Я проиграл, но согласиться с этим еще не мог. — Я же на этих болотах вырос.

— Не на этих, Влад. За пять лет многое изменилось. Ливни, паводки… Там, где раньше стежки были протоптаны, теперь трясина. Ночью не пройдешь. А днем — гоблины заметят. Так что хозяюшки твои дело говорят. Зря серчаешь, десятник… И потом, кому как не девкам, каждый год на болота за ягодами хаживающим, тебе тропку указать? Не в бой ведь?..

О, уже не хозяйка и подружка, а — хозяюшки… Быстро тут у них.

«Ну чего упрямишься, как баран

перед новыми воротами?»

«Это кто?! — я чуть не подпрыгнул от злости. — Обложили?! Все умные, а я один дурак получается?»

«Получается… получается… получается… Это эхо… эхо… эхо…»

— Чего?! — от такого массированного наезда, я даже растерялся чуток.

«Собственно, чему ты удивляешься, Владислав Максимович? В пустой-то голове только эху и гулять, со сквозняком перекликаясь… Староста дело говорит. Ты пойми, тут не Земля, а потому привычные законы и традиции не годятся».

— А с Хозяином я парочку ребят отправлю. Не волнуйся… — повторил Титыч, решив, что я его не расслышал. — Главное, сам на рожон не лезь. И вот в этом девушки тебе больше всего пригодятся. Будешь их оберегать и сам осторожнее станешь…

* * *

Дорогу сквозь топи девчонки действительно знали. И все-таки первой провалиться в трясину исхитрилась именно одна из них.

Естественно, сначала была сцена примирения с искренним уверением слабой и прекрасной стороны, что впредь никогда. Полнейшее повиновение и никакого волюнтаризма. Потом переправились на лодке, в обвод острова…

Помню, как-то хохотал от души над геологом, спросившим у чукчи в лодке, на веслах которой сидела беременная женщина: «Что он делает?», и получившим ответ: «Жену в роддом везу». Мои женщины хоть и не беременны, тьфу-тьфу-тьфу, ну так и я не чукча. А посему место на веслах мне было уготовано по умолчанию. Ничего, приноровился, поднатужился и… справился. Трудно с непривычки, но и не бином Ньютона.

Дальше передвигались ломаным зигзагом. Ориентируясь по приметам… Очевидным девушкам и скрытым для меня. Пока я окончательно не потерял терпения и не поговорил по душам с подселенцами.

Получив очередное восемьсот шестьдесят четвертое, последнее китайское предупреждение, ввиду инсинуаций по поводу системы проветривания чердачных помещений и обещание кое о чем подумать вслух, дух моего тезки постарался изо всех сил. И благодаря его усилиям я узнал об этих болотах все! Сразу полегчало. Привычный к болотистой местности, Влад Твердилыч просто видел: куда надо шагнуть, а в которую сторону, невзирая на заманчивую гладь, соваться нельзя ни в коем случае.

А примерно спустя полчаса я обратил внимание, что хлюпанье и чваканье, производимое вразнобой нашим трио, превратилось в слаженный дуэт. Оглянулся и не увидел Милки.

Хорошо, мы не успели далеко уйти. И то, трясина уже успела втянуть девчонку по пояс. Вроде не страшно, но у пигалицы от талии до подбородка всего ничего, чуть больше пяди… моей. А главное, глазенками

сверкает, на личике вся прямо, как луна белая, и молчит… Но вилы не выпустила. Так мы ее и вытащили. Сперва подвели поближе, как большую рыбу, чтоб не сорвалась, а потом и на ноги поставили. Трясется, дрожит, зубами такую дробь выбивает, что аж самому холодно стало, и опять молчит.

— Эй, чудо, ты пискни хоть что-нибудь. Или совсем онемела со страху? Нас почему не позвала?

— Т-т-так… гоб-блин-ны м-м-могли… ус-с-слышат-т-ть…

Мать моя женщина, а отец мужчина! Она, оказывается, в героиню поиграть захотела. Партизанка, дочь партизана! Медаль за проявленное мужество посмертно получить вздумала.

Пощечина хлестнула, как выстрел. Каюсь, не сдержался. Хоть и зарекался!.. Но ведь на них никаких нервов не хватит. Если б не Листица, девчонка точно опять улетела бы на глубину. А так только качнулась всем телом.

— Спасибо…

Порву, как тузик грелку! Своими руками задушу дуру, чтоб потом совесть не мучила. Идиотка! Что она там бормочет?! Какое еще на фиг «спасибо»? Кому «спасибо»?! Мне?..

Милка шагнула вперед и уткнулась лицом мне в солнечное сплетение. Плечики девушки вздрогнули. Хотя какое там «вздрогнули», ее ж колотит, как в лихоманке.

— Испугалась, — провел я ладонью по мокрой спине, ощущая под рукой странный холод.

— Нет… Замерзла… Там… родник… Я… прямо… в… него… угодила…

Родник — это серьезно. Плавали, знаем. Она ж в нем не меньше десяти минут просидела.

— Где здесь можно если не огонь развести, то хоть на сухой земле посидеть?

Листица поняла.

— Тут, нигде. А вот если чуток в сторону свернуть, то есть один островок.

— Тогда вперед. Гляди в оба, хватит с нас одной утопленницы, но — поторопись, солнышко. Если мы ее сейчас не отогреем, то до утра…

Как чувствовал. И все же дал себя уговорить. Прямо затмение нашло. Нужен был проводник, так взял бы кого из парней. На крайний случай — одну только Листицу. Так нет же, потащились всем семейством. В общем, можно было еще долго и нудно пенять себе, но дело это скучное и бесполезное. Французы называют подобное самокопание красноречием на лестничной клетке. Дверь уже захлопнулась, а ты все прокручиваешь в голове, как бы пошел разговор, если б ты сказал вот так, а не так…

Подсознание, пытаясь съехать с темы, тут же выдало очередной анекдот.

Преферансист на мизере поймал три вагончика. От избытка эмоций заработал инфаркт и умер. На похоронах за его гробом идут те три товарища, с которыми он расписывал последнюю пульку. Тишина, скорбь. И вдруг один говорит: «А знаете, парни, я тут прикинул. Если бы покойный пошел не с пик, а с червей — все было бы еще хуже».

Это я к тому, что жизнь не имеет сослагательного наклонения и переиграть ход не удается никому. Приходится выкручиваться из сложившейся ситуации, а не той, которая могла бы быть, если бы ты «пошел с червей»…