Возьми мое сердце
Шрифт:
Олдрич пультом выключил телевизор и осушил стакан до дна.
18
— Ваша честь, обвинение вызывает Джеймса Истона.
Дверь камеры временного содержания приоткрылась, и из нее показался Истон, с обеих сторон сопровождаемый двумя судебными приставами. Он неторопливо направился к свидетельской трибуне. Как только Эмили взглянула на него, ей на ум пришло любимое изречение ее бабушки: «Из свиного уха шелкового кошелька не сошьешь».
На Джимми был темно-синий
Имея богатый опыт участия в криминальных процессах, Джимми знал, что и как надо делать. Дойдя до судейского стола, он остановился прямо напротив судьи Стивенса, и тот попросил для начала назвать свое полное имя, а фамилию произнести по буквам.
— Джеймс Истон, и-эс-тэ-о-эн.
— Сэр, поднимите правую руку и присягните суду, — велел Стивенс.
Пока Джимми с видом праведника клялся говорить правду, только правду и ничего, кроме правды, по залу прокатились смешки. «Ужасно! — в смятении подумала Эмили. — Дай бог, чтобы мой главный свидетель не обескуражил присяжных».
Судья Стивенс требовательно постучал молоточком и предупредил, что тот, кто вербально или не вербально прокомментирует показания свидетеля, будет немедленно удален из зала и отстранен от участия в дальнейших заседаниях.
Наконец Истон уселся на свидетельское место, и Эмили с серьезным выражением лица спокойно к нему направилась. Ее стратегия заключалась в доверительном рассказе о его преступном прошлом и о заключенной с ним сделке о снисхождении. Во вступительной речи Эмили четко обозначила уголовные тенденции, свойственные Истону, и теперь торопилась подкрепить свои слова подробностями. Она надеялась, что подача сведений «в лоб» убедит присяжных в том, что она честна и откровенна с ними и что ее свидетель, несмотря на свой длинный криминальный перечень, все же заслуживает доверия.
Эмили понимала, что ступает по тонкому льду, который может вот-вот треснуть. Но Джимми Истон просто образцово отвечал на череду ее вопросов, заданных сухим нейтральным тоном. Держался он скромно и покорно признал за собой многочисленные приводы в полицию и неоднократные тюремные сроки. И вдруг без всякого предупреждения он выдал незапланированное:
— Но ни разочка, мэм, я ни одной живой души даже пальцем не тронул. Вот почему я по доброй воле отказался от сделки с Олдричем и не укокошил его жену.
Ричард Мур вскочил со стула:
— Возражаю!
«Молодчина, Джимми, — мысленно похвалила свидетеля Эмили. — Ну и пусть вычеркивают это из протокола — главное, что присяжные услышали».
Первая часть показаний Истона заняла все утро. В двадцать минут первого судья Стивенс, понимая, что обвинитель вскоре приступит к опросу свидетеля по поводу его причастности к делу Олдрича, постановил:
— Мисс Уоллес, поскольку в
«Время выверено точь-в-точь! — обрадовалась Эмили. — Так мы хоть немного отделим биографию Истона от его показаний против Олдрича. Благодарю, ваша честь!»
С невозмутимым выражением лица она дождалась, пока Истона препроводят обратно в камеру, а присяжные покинут зал суда. Затем поспешила в кабинет Теда Уэсли, который все утро присутствовал на заседании. Эмили не терпелось узнать мнение шефа о том, как она справилась с допросом Истона.
Две недели прошло с того дня, когда объявили о возможном назначении Теда на пост генерального прокурора Соединенных Штатов; публикации в прессе хлынули лавиной — в большинстве весьма благожелательного свойства. «И что в этом удивительного? — на ходу думала Эмили, торопясь на встречу к начальнику. — Тед показал себя прекрасным профессионалом, а до карьеры прокурора был не последней фигурой в республиканских кругах...»
В кабинете босса ей сразу бросилась в глаза кипа публикаций на рабочем столе — наверняка все о том же назначении. Да и сам Уэсли ничуть не скрывал своего оптимизма.
— Эмили! — воскликнул он. — Подойди сюда. Ты только взгляни.
— Я почти все заметки о вас читала. Вы теперь неслыханно популярны. Поздравляю.
— Ты и сама не промах. Так потрудилась над этим процессом, что даже меня потеснила с первых страниц.
Он успел заказать сэндвичи и кофе и теперь придвинул пакет с провизией и начал распаковывать ланч.
— Для тебя я выбрал ржаные хлебцы с ветчиной и швейцарским сыром. И черный кофе. Угадал?
— То, что надо.
Эмили взяла протянутый сэндвич.
— А теперь присядь и переведи дух. Мне надо с тобой поговорить.
Эмили перестала разворачивать сэндвич. «Что-то не так», — пронеслось у нее в голове, и она вопросительно взглянула на начальника.
— Эмили, я лишь хочу дать тебе один совет. В свое время ты не пожелала предавать огласке, тем более с кем-то обсуждать операцию на сердце, сделанную тебе два с половиной года назад. Вся прокуратура знает, что ты перенесла операцию, ведь несколько месяцев ты отсутствовала по болезни. Но ты старательно умалчивала о подробностях, и, скорее всего, я единственный здесь в курсе, что это была не просто операция, а пересадка.
— Все верно, — спокойно ответила Эмили, выдавливая на хлеб горчицу из пакетика. — Тед, вы ведь видели, что со мной было после гибели Марка. Я превратилась в развалину. Люди жалели меня, мне было просто нечем дышать от их сочувствия... А потом, через год, как гром среди ясного неба — надо менять клапан аорты. В сущности, для меня все осталось по-прежнему. Коллегам было известно, что раньше чем через три месяца я не появлюсь. Клапан не прижился, и стало ясно, что нужна срочная пересадка. Но мне повезло — сразу нашелся донор. Я потихоньку легла в ту же больницу и лишь немногим сказала — в том числе и вам, — что со мной происходит.