Возлюби дальнего
Шрифт:
— Русалки, “щенки”, — сказал сам себе Горбовский, — а что говорят биологи? Каково мнение КОМКОНа? Вы ведь, Поль, насколько мне известно, дружны с Геннадием Комовым. Каково мнение вице-председателя Комиссии по Контактам о фактах наблюдения регенерации биоценозов на планете Пандоре?
— Хорошо сформулировано, — восхитился Поль. — Именно факты, именно наблюдения и именно регенерации. А вообще, вице-председатель КОМКОНа и любимый ученик председателя КОМКОНа выразился в том смысле, что “Полли, уволь, только Пандоры нам еще не хватало”.
— Безобразие, — согласился Леонид Андреевич, — бюрократизм и пренебрежение мнением товарища. Надо натравить на него доктора Мбогу, чтобы он потрепал своего любимчика.
К исходу двух часов
— Скажите, Андрей, а что вы там напевали про карниз, про небо?
— Это у нас что-то вроде гимна, Леонид Андреевич, — объяснил Шестопал и хрипло пропел:
Небо пришито к нам сталью антенн,Ему никуда уже не убежать,Ветер загнан в метро, автомат — импотент,Мы не за контроль, но так обидно терять.Мы любим пластмассу, уран и бетон,Едим фармацевтов, а пьем керосин,Вместо сирени — одеколон,Из любой ерунды выжмем чистый бензин!Ни шагу назад, только вперед!Это с собою нас ночь зовет.Куда полетим — вверх или вниз,Это ответит нам наш карниз [1] .1
Ю.Шевчук, “ДДТ”, “Ни шагу назад”.
— Это хорошо, — согласился Горбовский, — “из любой ерунды выжмем чистый бензин!”. Это про нас…
— Леонид Андреевич, вас вызывает База, — объявил Поль.
— Меня? — удивился Горбовский. — И кому это не терпится… Я слушаю.
Вертолет сделал последний круг над уже абсолютно не отличимой от окружающего леса местностью, набрал высоту, оставляя далеко внизу беспокойных орнитозавров, и взял курс на Базу.
Горбовский задумчиво кивал в такт неслышимым словам и беззвучно шевелил губами. Кажется, он удивлен, подумал Поль.
— Поль, — позвал Леонид Андреевич, — вы, случаем, не телепат?
— Не замечал за собой, — усмехнулся Поль, — а что случилось?
— Сам председатель Комиссии по Контактам доктор Тора Мбога почтил визитом Пандору. И, кажется, ему просто не терпится увидеться с вами.
2. Мбога
Поль сидел за своим столом и листал папку с документами. Горбовский, Мбога и Хосико расположились перед ним в просторных креслах. Леонид Андреевич привычно разлегся, задвинув длинные ноги чуть ли не под стол директора Базы. Мбога уселся по-турецки, как-то теряясь среди плюша, и только громадный карабин, любовно уложенный им на колени, придавал ему вполне грозный вид, и внешнее достоинство, и солидность. Хосико сидела прямо, сложив руки на коленях, и с интересом оглядывала кабинет. Кресла были украшены стилизованными изображениями ракопауков.
Кабинет Поля находился на самом верхнем ярусе Базы и был до последней возможности напичкан экранами и селекторами межзвездной, планетной и внутренней связи, фильмотеками, удаленными терминалами БВИ, а к прозрачным стенам достаточно неряшливо,
Поль перелистнул очередную страницу и невидяще уставился на Мбогу. Маленький доктор неловко пошевелился, ожидая очередного вопроса, и, не дождавшись, наклонился к Горбовскому и вежливым шепотом поинтересовался:
— Леонид, почему мальчик на меня так смотрит?
Горбовский неохотно очнулся от дремы, взглянул на Поля и коротко ответил:
— Сожалеет.
— О чем? — удивился Мбога. — Я еще ничего не сделал…
— Сожалеет, что писал в детстве сочинение не о тебе, а обо мне. Твое ружье поразило его воображение наповал. Если бы он тогда знал о твоем карабине, то ты был бы доволен.
— Правда? — улыбнулся Мбога. — Позволь тогда узнать, что он сочинил о тебе.
— Я был велик, — устало сказал Леонид Андреевич. — У меня горели глаза… даже когда я спал… я вел корабль сквозь магнитные бури и бешеные атмосферы, а руки мои были как сталь.
— Вы и сейчас такой, — вежливо заметила Хосико. — Ваши глаза пылают, даже когда вы дремлете, Леонид Андреевич.
— Вот-вот, милая Хосико-сан, — расцвел Горбовский. — А представляете, как бы написали о нашем общем друге? Он был велик. Карабин его был велик. Его глаза сияли, и даже в ночных джунглях он не нуждался в фонарике…
Разговор тек, как лиловый туман у подножия Скал, такой же странный, несмотря на свою видимую непринужденность и обмен колкостями, оставляющий неприятное ощущение недоговоренности и желания спросить самого себя — а почему мы говорим именно об этом. Мбога привез с собой папочку, над которой сейчас медитировал Поль, и которую Хосико почему-то упорно обзывала заккурапией. Горбовскому же Мбога пока ничего не сообщил о цели визита, и Леонид Андреевич догадывался, что сейчас не место и не время. Однако у него появилось стойкое подозрение, что время изматывающего душу и нервы беспокойства прошло. Наступала пора действовать и, что самое неприятное, совершать необратимые поступки. Ох уж этот знаменитый девиз — да вайте не будем делать необратимых поступков! Как звучит! Эссенция гуманизма… Что же у меня за работа такая — быть добрым? Не умным. Не смелым. Добрым. Интересно, спросил себя Леонид Андреевич, вновь закрывая глаза, смогу ли я стать когда-нибудь злым? Хоть на мгновение? И что же нужно этакое со мной сотворить?
Мбога достал из кармашка маленькую трубочку, набил ее табаком из кисета, огляделся, шевеля пальцами, в поисках зажигалки. Хосико выудила, словно из воздуха, стальной цилиндрик и чиркнула колесиком.
— Благодарю вас, Хосико-сан, — наклонил голову Мбога.
Поль аккуратно перелистывал документы и прочитывал их для верности по два раза.
Мбога отложил карабин, переступил через ноги Горбовского и подошел к прозрачной стене, за которой открывался вид на Базу — на блестящие ангары дирижаблей, вертолетов, вездеходов, сверкающие, как варварские драгоценности, пристанища для туристов, посыпанную белым песком площадку для звездолетов, на которой сейчас согревались два “призрака”, недовольно поводя индевеющими боками — на одном прибыли Мбога и Хосико, другой был набит оборудованием. Многочисленные дорожки соединяли типовые домики местного персонала, в песочницах возились маленькие дети.