Война
Шрифт:
Мы двинулись дальше. Таможня. Потом дорожный указатель с надписью по-французски.
— Где же они перерыли дорогу? — нетерпеливо спросил я.
— А ты по ней топаешь! — засмеялся Цише.
Как, и это все? Вывернули пару камней из мостовой! На обочине остались пни высотой в один метр, а срубленные деревья — ели — лежали на лугу — ровные, высокие, прямые, я таких сроду не видывал. Так вот чем они перегородили дорогу? Мне стало жаль красивых деревьев.
С телеграфных столбов свисали оборванные провода — это чтобы лишить нас телефонной связи.
Чуть дальше от границы население стало приветливей. Но бельгийцы по-прежнему внушали мне ужас. Ночами мы добросовестно выставляли караулы. Офицеры не размещались в домах поодиночке: ходили слухи о ночных убийствах, о том, что бельгийцы будто бы очень жестокий народ.
Местность становилась гористее. Мы проходили через большие лиственные леса. Потом опустились в долину с деревенскими домиками, за ней начинался город. Мы взяли круто в гору, так как предполагалось заночевать в стороне от дороги.
Порой освещенные полуденным солнцем лысые горные хребты выглядели как-то странно: голые хребты в желто-коричневом свете и не то чтоб печальном, а каком-то мерцающем и, как мне казалось, враждебном.
Мы приближались к реке Маас. Говорили, что там будет сражение. Как-то вечером, когда мы пришли в деревню, все уже знали: это последний постой перед большим сражением.
Мы оставались в деревне и на следующий день. Купили вскладчину свинью у крестьянина, у которого стали на постой, и в его саду, на небольших кострах, варили мясо. К нам подсел унтер-офицер Цахе. В последние дни он казался каким-то удрученным. Сел у огня и голову свесил между колен.
— Мне не воротиться домой, — сказал он.
Что было на это ответить? Цише и Сокровище ничего ему не сказали, да это и понятно. Он ведь только от меня и ждал чего-то, а может, и от меня не ждал ничего?
Вольноопределяющийся Ламм тоже был при этом. Он поднял на Цахе большие, спокойные глаза. Ламм понравился мне с первого дня, как только я его увидел. Но я робел перед ним, а он, казалось, робел перед всеми, а пуще всего перед Цахе, которого он, думается мне, ненавидел. А Цахе обращался с ним очень плохо. Ламм был удивительно неловок во всех житейских делах, да к тому же еще и хилый. В глазах его, кстати сказать, довольно выразительных, почти всегда проглядывала робость, и это, видимо, и раздражало Цахе, а мне наоборот даже нравилось. Но то, что Ламм совсем не умел отдавать команды, это уже и мне не нравилось.
— Ренн! — крикнул с крыльца лейтенант Фабиан. — Пойдешь со мной в дозор?
— Так точно, господин лейтенант!
— И я пойду с вами, — спокойно сказал Цише.
Мы подошли к Фабиану.
— Хорошо! — сказал он. — Возьмем и вас. Но поторапливайтесь! Меньше чем через час стемнеет! А мы к тому времени должны быть уже далеко!
В
С лейтенантом нас было семь человек.
— Винтовки на ремень! Не в ногу, вперед — марш!
Сокровище догнал нас.
— Вот тебе кусок буженины! — шепнул он. — Гляди, с него капает. — Он сунул мне в руки теплый мягкий кусок мяса.
— Спасибо, — сказал я. — Только что мне сейчас с ним делать?
— Спрячь в полевую кружку, — сказал он и пошел назад.
Я отстегнул кружку от сумки для хлеба, запихнул туда мясо и засунул ее стоймя в правый карман мундира. Она согревала мое правое бедро. Мне было приятно от тепла и от того, что он мне это принес. Но я тут же постарался не расслабляться.
Миновав передний пост, мы вошли в уже сумеречный лес. Каменистая дорога вела круто вниз, в лощину. Лейтенант быстро шагал впереди. Верно, ему уже было известно кое-что о расположении французов. Мы пытались не топать громко, но в наших кованых сапогах это удавалось плохо. В тихом прозрачном воздухе недвижно стояли темные ели.
Узкий полуразрушенный мостик вел через пропасть, на дне которой журчала вода. Дорога пошла круто вверх. Между деревьями стояла зловещая тьма, а над дорогой в просвете меж деревьев еще светлело небо.
Лейтенант остановился и сделал нам знак рукой, чтобы мы замерли. Мы затаились. От дыхания скрипели новые кожаные ремни.
Двинулись дальше. Мы должны были уже приблизиться к следующему горному гребню. Лейтенант останавливался все чаще. Кругом ни шороха: ни взмаха крыльев, ни шелеста в опавших листьях. Лес справа кончился. Горизонт ограничивала какая-то возвышенность. Мы сошли с дороги, ведущей влево, и стали красться вдоль опушки леса. Под ногами — невысокая трава. Слева лес спускался в темную, глубокую лощину. В сотне метров от нас по краю лесного массива стлалась пелена тумана. Мы остановились. Уже почти Совсем стемнело. Лейтенант поманил нас к себе.
— Там, за этой высоткой, течет Маас. Не знаю, закрепились ли французы на нашем берегу. Но если они там засели, то не у самого берега. Здесь, по опушке, продвигаться опасно, могут ждать сюрпризы. Справа по холму проходит дорога, возможно, там посты и патрули. Значит, идти надо посередине. Людей на дороге мы на фоне неба увидим, они же нас на фоне леса могут не заметить.
Мы шли по овсяному полю. Пала обильная роса. Стебли путались в ногах и выпрямлялись с треском. Брюки у меня уже намокли до самых пол мундира.
Два следа в хлебах! Стебли пригнуты в том же направлении, в котором шли мы. Быть может, патруль? Но для патруля два человека явно маловато. Видно, тут побывали штатские. Подозрительно, что они шли по овсу. Не иначе — шпионили.
Зурр! Что-то взлетает впереди нас. У меня заходится сердце. Мы останавливаемся. Всего-навсего куропатка! Мне стало стыдно. И лейтенант засмеялся чуть смущенно. Мы двинулись дальше в серых сумерках и вышли на плоскую возвышенность. Вдруг лейтенант остановился. Он указал рукой вниз. Я опустился на колени.