Война дворцам
Шрифт:
Но таких типчиков Андрей Ефимов еще не встречал!
Откуда они: из Туркестана, с той стороны Каспия? Не похожи. Не были они и идейными нищими: нищие Петрограда мрачны, вонючи и величественны. Не похожи и на цыган - Андрей цыган навидался. (Хотя и цыгане бывают всякие: когда последний раз он приезжал в деревню посмотреть на новорожденную дочку - видел, там как раз поселился один, кажись, малахольный, но вроде не вор и не плут...)
Типчики в количестве двух были маленькие, сухонькие, с ярко горящими глазами, черными в синеву, на смуглых, будто чумазых, лицах. Лет под
По всему видно - давно продрогнув, они шли как из-за угла мешком битые, чуть согнув колени и благостно глядя ни на что.
Ага!
Красногвардеец Андрей Ефимов решительно поправил пояс, четырьмя аршинными шагами приблизился к заморышам в ермолках и очень сурово сказал:
– Документы, граждане!
Заморыши остановились и в молчании уставились на него.
– Что, документики в бане потеряли?
– подъелдыкнул Андрей.
– Откуда прибыли?
Один из них что-то сказал. В первый миг подумал красногвардеец Ефимов, что заморыш ругается: буквы "х" из его рта сыпались горохом. Но тут же понял, что это не так, и стало Андрею немного не по себе. Не слышал он еще никогда, чтобы человеческие голоса звучали, как будто ворошится сено или куча сухих листьев.
В чертей человеку на его посту было верить стыдно. Что не беженцы это и не шпионы - Андрей понял сразу. Наверное, дурачки. Каким ветром занесло их в Петроград, от кого они отстали - задумываться было некогда.
– Откуда вы?
– спросил Андрей.
Молчание.
– Откуда, откуда?
– беспомощно повторил он, разводя руки в стороны - для облегчения понимания.
Тогда они что-то залопотали, и в тонком этом стрекоте Андрей разобрал лишь только: "катманду... катманду..." Так не страну, не город, не волость, а только попугаев зовут!
Разум и революционный долг подсказывали: не мучься, отведи их туда, куда собирался сдать беспризорного. Но останавливало что-то еще (не душа, конечно, - в душу верить также стыдно человеку в его положении).
Еще и талонов нет, а недельный паек с оказией отослан в деревню. Не на склад же их вести, как козлов в огород. А-а!
– Пошли!
– скомандовал Андрей заморышам и уверенно повернул мыски в сторону обжорки.
Они вломились в пар и вонь прогорклого жира, где царствовала, сидя в кадке-троне, разлапистая пальма, которой были нипочем что холод, что голод, что Юденич.
– Сиводеру!
– скомандовал Андрей хозяйке.
Заморыши из катманды понюхали кружки и с тихим воем замотали головами.
– Замерзнете и сдохнете, эфиопы!
– в отчаянии воскликнул Андрей.
А потом заморыши говорили что-то: яростно размахивая руками, то весело, чуть ли не с дроботушками, а то напевно, тягуче. И при этом раскачивались.
– С одиннадцатой версты убежали, - решила хозяйка.
– Сумасшедшие.
А Андрей судорожно ворошил в памяти все, о чем ему рассказывали двадцать лет назад в уездном училище, о чем он потом читал в газетах и книжках по пятаку штука, - и не мог вспомнить ничего вразумительного.
Но
Даже в дальнем катманду
Мужики хотят... еду.
Потому что в катманде
Мысли - только об еде!
И попросил:
– Расскажите мне про ваше катманду!
Неизвестно, правильно ли поняли его заморыши в многослойных рубищах. Во всяком случае, Андрей, в котором вдруг проснулся поэт и еще не заснул навеки, понял их. И от холодного города, от похабени и полной ясности целей перенесся туда, где на двадцать восьмом градусе северной широты меж двух великих империй прыщом вклинилась загадочная страна, где сияет пик Джомолунгмы, где в долинах ходят на водопой желтые слоны, где в небесах соединяется божественное с обыденным. Там монахи по-коровьи гремят колокольчиками, там макаки корчат морды стоеросовые, там речь похожа на бой маленьких барабанов: кат-ман-ду, кат-ман-ду!..
Если пятистенку Андрея Ефимова поставить на столбы, как на курьи ножки, если вместо сохи, от которой буденновцы оторвали лошадь, взять в руки мотыгу, если дать дочке отчество - по матери, - какие различья будут между трудящимися Востока и интендантом Красной гвардии?
Никакой разницы, ни малюсенькой.
Андрей разомлел. Порозовели ямки над бровью его и на щеке (в пятнадцать лет болел ветрянкой, чуть не помер). У катмандинцев же, наоборот, от сиводера лица припухли и оспины почти разгладились.
А среди джунглей катманду белели скорлупки древних городов, и в каждой кривил губы в усмешке вечный младенец Будда, брыластый и длинноглазый.
...Однако с заплутавшими катмандинцами надо было что-то делать. Ведь преодолели они тысячи верст, чтобы научиться у нас строить рабоче-крестьянскую республику. И все это - зря? Потерялись, отстали от своих, одеты плево, говорят - будто бранятся... Пропадут. Только куда с ними идти - в милицию? Милиция, пожалуй, здесь не поможет. Нужно рыпаться в другой комиссариат.
А между тем чувствовал интендант, что, может быть, именно от него, Андрея Николаевича Ефимова, красногвардейца из крестьян Московской губернии, Каширского уезда, зависит судьба всей мировой революции.
Тут как раз хозяйка заулыбалась: в обжорку зашел погреться милицейский.
– Слышь, товарищ, - спросил Андрей, - не знаешь, на какой улице у нас Чичерин заседает?
Через пять минут Ефимов шагал по Лиговке в направлении Московского вокзала, катмандинцы трусили за ним, как цыплята, в точности повторяя каждый взмах руки и поворот подбородка.
Несколько беспризорников что-то вылавливали из Обводного канала, перебирая его сонную ледяную воду, и в страхе уходили от разъяренных водоворотов совсем как в катманду, где сейчас варили пищу на каменных очагах и складывали хижины из пальмовых листьев. Ни там, ни здесь не боялись ни голода, ни холода, ни пожаров, ни наводнений - привыкли ко всему.
Трое подошли к Наркомату иностранных дел.
– Эй, - сказал Андрей, - здесь вот товарищи из катманду заблуди...
– Хорош материться, - мрачно оборвал его часовой.