Война дворцам
Шрифт:
В больших лабазах, Мотя, раньше делали несколько входов-выходов, чтобы удобнее вывозить зерно, когда было что вывозить. И для сквознячка хорошо, а то хоть к вечеру и посвежело, но все равно было жарковато. Дед Матвей так-таки и не оделся как положено. Только напялил фуражку - для приличия и для солидности - кобуру от маузера. Вышел вперед и едва успел рот открыть, как, осторожно погромыхивая шашками, вошел полковник Офиарский со свитой. А с другого входа, робко цвякая шпорами, пожаловал товарищ Муравлев С. К., начдив красногвардейцев.
Они друг на друга посмотрели - и кивнули
– Товарищи, - сказал дед Матвей.
– Шановны панове1, - сказал дед Матвей.
– А идн2, - сказал он.
Когда ты, Мотя, научишься ходить, я свожу тебя на экскурсию в костел на Малой Лубянке. Там собираются все московские католики, и поэтому каждую молитву для них повторяют по десять раз: на русском, на польском, на литовском, на французском, на итальянском... Так и здесь. Дед Матвей, мастеровой человек и атеист, коммунар и уроженец города Бешенковичи, говорил по порядку, по фразе: для евреев - молитву, для поляков с белорусами - сводку военных новостей, для русских - революционное воззвание. А в принципе, каждый из них был волен слушать то, что ему хотелось.
И слушали. Справа белые, слева красные, спереди - правоверные, сзади неверующие, мужики внизу, бабы сверху... а морды у всех - практически одинаковые. И надо всем этим - прадед мой, твой прапрадед Матвей, молодой и интересный. А в лабазе совсем неуловимо викой пахнет и розовой гречишной мукой... ах ты, Господи!
Дед Матвей, пусть ему будет хорошо там, чего не существует, был убежденным коммунистом. Начитанным человеком. И истинным гражданином города Бешенковичи. Поэтому сумел угодить всем, кроме себя, хотя последнее - уже мелочь, жмыхи-семечки.
Людям, Мотя, все равно, во что верить, и все едино, во что не верить. То те, кто верит, не любят тех, кому и без веры неплохо, то наоборот, и конца-края этому не предвидится. Только вот кто злее в своей ненависти верующие или неверующие? Раньше считалось, что богомольцы, теперь - что безбожники, в общем, кого больше, тот и прав. И не предвидится этому конца-края.
Деду Матвею проще было: в ту пору и в той точке пространства одних и других набиралось примерно поровну. И каждый кивал, слыша только то, что было нужно ему. Все, кроме деда Матвея, молчали в тот душный вечер, но пели гимн своей несвободе. Никто руками не махал - но все голосовали за свое безверие.
В общем, как ты, наверное, уже понял, кончилось все хорошо. То есть всем воздалось по вере их. Скоро прекратилась война. Дед Матвей переехал жить в Москву, встретил интересную девушку, наплел ей, что родом из Витебска, родил двоих. А через пару лет его не стало... Нет, его не арестовали коллеги, не подстрелили на улице бандиты и даже не довели до инфаркта соседи по коммуналке. Для детей придумали трогательную версию о том, что папа умер, простудившись на похоронах Ленина. На самом деле все было гораздо проще: дед Матвей умер через полгода после вождя, ясным летним утром, не дожив шести минут до открытия пивного ларька. У него была очень нервная работа...
Супруга его все хотела назвать Мотей внука - да времена не располагали к подобным именам, а потом хотели назвать Матюшкой правнука - но родилась я, зато еще через четверть
Молодец.
1919
ПТИЦЫ ВОЛЬНЫЕ
Когда кто-нибудь впервые увидит коростеля - не сразу верит, что маленькая пташка умеет так громко и противно орать. Только ей этого не скажешь. Не понимает коростель ни по-русски, ни по-цыгански. И вообще топает где хочет, орет где нравится. Быстро бежит, не успеешь оглянуться - она далеко. А крылья не поднимает - так чтобы вольной птицей быть, высоко летать совсем не обязательно.
Примерно об этом размышлял Волошко, топая по пыльным дорогам из Чернигова - на север, к Москве. Шел, глядя на звезды, - романи, царь дороги, - шел и по привычке развешивал по росистым кустам зеленые с синим пучки-веночки.
Волошко родился между Полтавой и Сумами, жил - по дороге из Сум в Полтаву. Он жизнь свою и вспоминал так: сестра родилась - когда шли из Овруча в Коростень, вторая сестра - на пути из Козельца в Косовку...
Желтые тополя свечками тянулись к небу, и синие волошки колыхались по краям дороги. Гаркали в колосьях коростели, а в рощах бродили маленькие птички вроде голубей, только не серые, а рыжие с розовым.
Время от времени спрыгивал кто-нибудь с повозки, срывал четыре волошка, жгутиком сворачивал, сверху делал колечко, затягивал, хвостик вытянув, и вешал на ветку у дороги или просто клал на обочину. И тем, кто понимает, было ясно: здесь прошли цыгане.
Пучки-патераны вязал обычно он: маленький, дробненький, в чем душа держится. Семнадцати лет не дашь и в базарный день. Пел хорошо - вот это верно, а больше ни на что особенно не годился.
Пел, плясал, следил, чтобы женщины приносили из города положенное количество добычи. Немножко качал мехи, немножко торговал, немножко воровал: в Сагайдаке люди не умней, чем в Миргороде.
Волошко никогда никому не задавал вопросов - ждал, когда сами все выложат. Никогда не рассказывал ни одной душе, что собирается делать через минуту, через месяц, через год, а еще дальше и сам не задумывался.
На второе лето после революции воровать стало нечего. Да и не у кого особенно. Но, в общем-то, ремесло и умение обманывать все равно требовались, как требуются всегда.
Что цыгану война, зачем революция?
Только степной пожар ему по-настоящему страшен.
Степному огню не молятся, со степным огнем не воюют - от него бегут, насколько хватит ног, копыт, колес.
Волошко в ту пору был по делам своим неправедным в Конотопе. Воротясь с относительным прибытком, вместо степи увидел горелую корку. И птиц не было. И людей.
Припятский табор пользовался не меньшей и не большей любовью окрестных жителей, чем какой угодно другой. Некоторых ромба нанимали кузнецами да слесарями в деревни, на хутора, даже в железнодорожные мастерские. А кого-то, как водится, радостно встречали с дрекольем.
Но весь табор не запинаешь, и в город не сманишь, и далеко не выгонишь. Куда ушли, где искать? Патераны волошковые сгорели, а от Льгова до Львова места много, обыщешься.