Война амазонок
Шрифт:
По окончании предварительной операции палач подал знак двум помощникам, которые стали поддерживать один воронку, другой голову пациента. После этого вода свободно полилась ему в горло.
– Друг мой, не хотите ли сознаться? – спросил чиновник кротким голосом.
Ле Мофф был слишком занят, чтоб отвечать: ему приходилось, не шевелясь, глотать все, что было в воронке.
Когда вытащили трубку из его горла, Ле Мофф сделал такой глубокий вздох, что, кажется, тигры тронулись бы его страданием, но люди не знают пощады.
– Ну,
– Мне нечего говорить, – отвечал Ле Мофф, которого начинало беспокоить большое количество холодной воды, журчавшей в его груди.
– В таком случае продолжайте, господа.
– Опять этот противный напиток?
– Надо выпить все ведро до дна.
– Невозможно! – воскликнул Ле Мофф, измерив одним взглядом все количество страшного напитка.
Напрасно поворачивал он голову справа налево, слева направо – трубка была пропущена ему сквозь зубы прямо в горло.
Малое познание в анатомии еще раз убедило его, что лучше оставаться неподвижно-покорным.
Воронка опять наполнена до краев, и вода потекла во внутренности разбойника, который почувствовал себя разбухшей губкой. Лишившись сил, он в изнеможении опустил голову.
Один из помощников Парижского господина дал ему понюхать из склянки, и Ле Мофф медленно открыл глаза.
– Ну что же, любезный друг, сознавайтесь, – сказал сладкогласый чиновник.
– Это вам легко говорить! – сказал Ле Мофф, побагровев от ярости.
– Предупреждаю вас, ведро еще далеко не опорожнено.
– Ничего не скажу.
– Так-таки и ничего? Ой! Лучше говорите.
– Нет, тысячу раз нет!
– Однако какой же ты крепкий! – сказал чиновник, меняя тон.
– Желал бы я видеть вас на моем месте, мой сердечный друг! Кстати, цвет вашего носа не выявляет особенной наклонности к напитку лягушек.
– Кажется, ты еще и шутишь?
– Еще бы! И как же вы ошибетесь, если я заговорю.
– Что это значит?
– Черт возьми! Как мне хочется говорить.
– Говори же.
– Нет, не стану.
– Хорошо! Так ты наглотаешься у меня воды, хотя бы пришлось тебе лопнуть! Эй, вы, продолжайте свое дело.
– Остановитесь, я скажу! – закричал Ле Мофф, лишь только увидел, что над его головой закачался роковой конец воронки.
Чиновник обмакнул перо в чернила и устремил на своего пациента глаза, полные самодовольства.
– Пишите, любезнейший господин! К делу! Я раскаиваюсь, что рассердился на вас; вы достойнейший и усерднейший судья, преисполненный милосердия к несчастным; я буду помнить вас до конца жизни, потому что надеюсь выбраться из этой бедственной трущобы, и благословлять имя ваше до старости лет. Как вас зовут?
– Господин Трипье, – отвечал чиновник скромно, – но пора уже сказать…
– Хорошо, записывайте же, что я нанес удар по внушению одного важного и могущественного вельможи…
– Кончайте же!
– Его светлости
– О небо! Такая важная особа!
– Разве я назвал его?
– Нет еще, какого же герцога?
– Герцога де Бара.
– Как? Герцога де Бара! – воскликнул чиновник, вне себя от удивления.
– Прибавьте же – фаворита монсеньора кардинала Мазарини.
– Неужели это правда?
– Пускай допустят меня на очную ставку с двумя его служителями; один из них хорошего дворянского рода Мизри, другой гнусный лакеишка по имени Гондрен. Тогда сами увидите.
– Прекрасно! Прекрасно! – закартавил чиновник.
– Можно ли его спустить? – спросили помощники.
– О, вас, кажется, это дело очень забавляет? – спросил чиновник.
– Разумеется, спустить, и скорее поставьте меня на ноги перед моими верховными судьями; признаюсь, их лица гораздо утешительнее ваших.
Бандит был снова приведен в верховное судилище, которое единодушно вынесло ему приговор: быть повешенным.
– Повешенным? Но какая же выгода для меня после того, как я добровольно сознался?
– Тебя следовало колесовать живьем, – сказал один из судей.
– Благодарю покорно! Так вот что мне выхлопотали кардинал и его поверенные! Ах, господа судьи, напрасно посылаете вы меня на виселицу; клянусь вам, я за один пистоль готов был убить Мазарини.
Сторож приказал ему молчать.
– Господа члены верховного судилища, – сказал президент, этот бедняга, мне кажется, одушевлен наилучшими патриотическими чувствами, это внушает мне желание просить вас о снисхождении для того, чтобы облегчить ему переход из жизни в вечность.
– Милостивейшие государи, – подхватил Ле Мофф, – если дело идет о переходе, то я предпочитаю виселицу другим казням: у меня был товарищ, который три раза был повешен и всякий раз утверждал…
– Молчать! – прикрикнул президент.
Судьи совещались несколько минут; потом президент махнул рукой, и Ле Мофф, окруженный солдатами, был выведен из присутствия.
– Куда мы идем? – спросил он не без мрачного предчувствия, когда увидел, что его повели не в тюрьму, а во двор Шатлэ.
– К кресту Трагуара, – отвечал сладкогласий чиновник, который шел впереди. Человек свирепой наружности был слева, он держал за конец веревку, которой связаны были руки осужденного. С правой стороны явился священник доминиканского ордена, державший в руках распятие.
Ле Мофф, узнав в своем левом спутнике Парижского господина, почувствовал во всем теле дрожь. И это несмотря на неустрашимость, отличавшую его во всех опасностях отважной жизни. Процессия вышла из ворот и медленно продвигалась вперед. В эту минуту какой-то всадник опередил их и, взяв влево, скрылся на улице Сент-Онорэ. В этих густонаселенных кварталах мигом собрались толпы зрителей, так что по прибытии преступника на улицу Арбресек, откуда был виден крест Трагуара, людей уже было видимо-невидимо.