Война амазонок
Шрифт:
– Ваше высочество! – закричал он, насколько хватило сил. – Помилуйте!
Не напрасно произнесен был предсмертный призыв; герцог Бофор, оттесненный толпой, расталкивал ее направо и налево, расчищая себе дорогу к осужденному.
– Помилосердствуйте! Ваше высочество! – истошно вопил Гондрен.
Герцог Бофор ухватил за ногу человека, карабкавшегося на виселицу с намерением прицепить веревку, и стянул его вниз при громком хохоте толпы. Ей по вкусу пришлось это зрелище.
– Нет ему помилования! – заревели окружающие Гондрена.
Но герцог,
– Зачем? Ведь это шпион! – зароптала толпа.
– Друг ли я вам всем? – воскликнул герцог энергично.
– Да, да, – кричали женщины.
– Ваш ли я король? Рыночный ли я король? – еще раз прокричал Бофор что было сил.
– Да, да! Да здравствует Бофор! – заревели тысячи голосов со всех концов рынка.
– Так слушайте же: как король я имею право миловать и дарую жизнь этому человеку.
– Справедливо, – признала госпожа Мансо, – его светлость имеет полное право.
– Точно, что имеет право, – подтвердила Фортюнэ, держа за руку Гондрена.
– Так пустите же его, тетушка, – сказал Бофор, осторожно отстраняя руку старой селедочницы.
– Ах! Ваше высочество, вы когда-нибудь пожалеете о том, что помиловали его, – возразила она. – Такие канальи не помнят даже добра, которое им делают.
– Тем хуже для него, – заметил герцог, улыбаясь.
По знаку Бофора толпа расступилась и дала свободный проход Гондрену. Едва держась на ногах, бледный как мертвец, Гондрен поторопился скрыться из виду.
Глухой ропот сопровождал его бегство: на всех лицах видно было глубокое разочарование.
Герцог оправил кружевные нарукавники и, взяв свою трость из рук торговки, вежливо поблагодарил ее, потом взошел на ступеньку у ворот позорного столба и начал приветствовать народ при громких восторженных криках – красноречивое доказательство любви его добровольных подданных.
– Друзья мои, – сказал он. – Я должен открыть виновников распространения этой гнусной клеветы, посредством которой хотят ввести вас в заблуждение и очернить меня. Я должен доискаться до источника зла и полагаюсь на вас, как и вы всегда можете положиться на меня.
Маленькая речь имела самый поразительный эффект. Окружавшие герцога снова принялись приветствовать его, крича во всю глотку. В этом восторженном реве было столько грозного, что по телу Мазарини пробежала бы дрожь, если бы он это услышал.
– Да здравствует герцог!
– Да здравствует наш король!
– Да здравствует наш настоящий король! – закричали несколько человек подозрительной наружности.
Бофор сошел со ступеньки. Проходя сквозь толпу, жал руки направо и налево, на требования некоторых торговок с самым любезным видом подставлял щеки для поцелуев. С такой свитой прошел он всю площадь. Толпа решила сопровождать своего любимца до Вандомского дворца, наполнив парижские улицы криками любви и радости.
При виде единодушной овации, предметом которой был герцог Бофор, два человека испытали сильные, но различные чувства: один – ревность, другой –
Ревновал Ренэ, племянник Мансо. Следуя за синдиком, он тоже прошел на средину рынка и увидел, что Маргарита притаилась в темном углу лавки.
– Маргарита, – сурово произнес он, входя в лавку. – Зачем ты здесь, когда все там?
– Я боялась за Марию… там могли задавить ее.
– Ты плакала? Почему ты краснеешь?
– Я? Совсем нет, ты ошибаешься, друг.
– У тебя и теперь глаза мокрые от слез… Маргарита, тебе стыдно, что ты здесь!
– Стыдно? – воскликнула Маргарита, взглянув на него со страхом. – Ах, Ренэ, ты пугаешь меня!
– Пугаю! Я только люблю тебя!
– Ах! Ты перестанешь любить меня теперь.
– Несчастная! – воскликнул Ренэ, закрывая лицо обеими руками.
Вдруг девочка заплакала. Когда Ренэ взглянул на нее, она указала ему на сестру, лежавшую без чувств.
В это время раздавались радостные крики толпы, провожавшей своего короля.
Глухое восклицание ярости вырвалось из груди Ренэ, грозно поднялся его кулак в ту сторону, откуда неслись крики.
– Герцог Бофор! – воскликнул он, – во всей этой толпе, может быть, я один ненавижу тебя!
Другой человек, чувствовавший зависть, стоял, притаившись, в углублении дома. Он совершенно закрыл лицо полями шляпы и складками широкого плаща.
Это был коадъютор.
– Мое похищение произвело эффект, – пробормотал он. – Но что было бы, если бы девушку не вернули?
Он пошел через узкий проход между рядами задних лавок и остановился у жалкой лавчонки около самого выхода. В этой трущобе копошилось четверо детей, на скамье сидела старуха, окруженная собаками и кошками, тут же стоял человек в черной одежде, которого на первый взгляд можно было принять за церковного служителя.
– Вот, монсеньор, теперь вы видели собственными глазами? – спросил он, выходя из-под навеса и следуя за коадъютором по улице Ферронри.
– Решительно вы правы, любезнейший де Мизри. Герцог Бофор стал очень популярен или даже, может быть, чересчур искренно любим народом. Теперь я понимаю, почему Мазарини не на шутку тревожится. До сих пор он считал его моей креатурой, я и сам убаюкивал себя такой же мечтой. Но сцена, зрителем которой я был, заставляет меня переменить мнение.
– И тем более, что ни де Бар, ни кардинал даже не подозревают истины…
– Что мы хлопочем об их делах и в то же время себя не забываем? В этом будьте уж благонадежны… Но час, проведенный мной на рыночной площади, дал мне мысль употребить против Бофора такую же военную хитрость.
– Клевету?
– Тише! Разве можно вслух произносить такие слова?
– А у меня есть в руках преискусный человек, который давно уже работает в толпе.
– И как вы его называете?
– Гондрен.
– В таком случае, выберите другого, этот провалился на рынке. Он сам расскажет вам подробности своих злоключений. Нам нужен настоящий бунт на рынке, вследствие которого непременно должен быть повешен кто-нибудь.