Вот я
Шрифт:
– Спасибо, – сказала она.
– Не. За. Что, – ответил Джейкоб дурашливым роботским голосом, совершенно беспричинное включение которого могло быть только отражением беспокойства о тех эмоциях и действиях, которых они от себя вроде бы ожидали теперь. Или Джулии так показалось.
Чистя зубы, Джейкоб думал: «Что, если у меня не встанет?» Джулия, чистя зубы, выискивала в зеркале то, чего не хотела бы видеть. Джейкоб побрызгал по пять секунд «Олд спайса» на каждую подмышку (хотя во сне не потел и особенно не ворочался), обтер лицо пенкой для нормальной и жирной кожи (хотя у него была сухая), затем нанес
– А щеткой? – спросила Джулия.
– Минуту назад. Бок о бок с тобой.
В ладонях Джулии без следа исчезла плюшка крема для рук.
Они перешли в спальню, и Джейкоб сказал: «Надо отлить», как всегда говорил в такой момент. Вернулся в ванную, заперся, выполнил свой одинокий вечерний ритуал и для полной видимости спустил воду в унитазе, которым не пользовался. Когда он вернулся, Джулия сидела на кровати, привалившись спиной к спинке, и втирала в бедро согнутой в колене ноги ночной крем «Л’Ореаль» с коллагеном. Джейкобу нередко хотелось ей сказать, что в этом нет необходимости, что он ее будет любить такой, какая она есть, так же как и она будет любить его; но желание чувствовать себя привлекательной было частью ее натуры, так же, как это было частью и его натуры, и это тоже следовало любить. Джулия собрала волосы сзади.
Джейкоб потрогал настенный коврик с изображением морского сражения, увенчанным лентой с надписью «Война 1812: Американский инцидент» и заметил:
– Мило.
Помнит ли она?
Джулия сказала:
– Пожалуйста, вели мне не звонить детям.
– Не звонить детям.
– Ясно, я не должна.
– Или позвони им. Отпускной фундаментализм не для нас.
Джулия рассмеялась.
Перед ее смехом Джейкоб никогда не мог устоять.
– Иди сюда, – позвала она, похлопав рядом с собой по кровати.
– Завтра у нас большой день, – заметил Джейкоб, подсветив сразу несколько аварийных выходов: им нужно отдохнуть, завтрашний день важнее сегодняшнего вечера, он не расстроится, если она скажет, что устала.
– Ты, наверное, вымотался, – сказала Джулия, слегка перенаправив ход событий, – она переложила бремя решения на Джейкоба.
– Ага, – ответил он, почти вопросительно, почти принимая роль. – Да и ты ведь тоже, – предлагая
– Ложись, – попросила Джулия, – обними меня.
Джейкоб погасил свет, положил, не складывая, очки на прикроватную тумбочку и лег на кровать, подле своей уже десять лет как жены. Джулия повернулась на бок, устроив голову у мужа под мышкой. Он поцеловал ее в макушку. И теперь они были сами по себе, без истории, без мертвых звезд, по которым предстояло плыть.
Если бы они произнесли вслух, что в этот миг думали, Джейкоб сказал бы: «Говоря по совести, не так уж хорошо, как помнилось».
А Джулия сказала бы: «А так и не могло быть».
«Мальчишкой я частенько скатывался на велике с горки за нашим домом. И я каждый заезд комментировал. Ну знаешь: «Джейкоб Блох пытается побить мировой рекорд скорости. Он крепко сжимает руль. Получится ли у него?» Я называл горку Большим Холмом. За все годы детства там я больше, чем где-либо, чувствовал себя смелым. Я заехал туда на днях. Возвращался со встречи, и у меня было несколько минут. И я не смог найти холм. Нашел место, где он был или должен был быть, но его там не оказалось. Едва заметный уклон!»
«Ты вырос», – сказала бы Джулия.
Если бы они высказали вслух, что в этот миг думали, Джейкоб сказал бы:
«Я думаю о том, как мы не занимаемся сексом. А ты?»
И без всякой обиды или неприятия Джулия ответила бы:
«И я думаю».
«Я не прошу тебя ничего говорить. Обещаю. Я просто хочу тебе сказать, как чувствую я. Ладно?»
«Ладно».
И рискнув сделать еще шаг по невидимому мосту, Джейкоб сказал бы:
«Я переживаю, что ты не хочешь секса со мной. Не хочешь меня».
«Тебе не о чем переживать», – сказала бы Джулия, гладя его ладонью по щеке.
«А я тебя всегда хочу, – сказал бы он. – Я смотрел, как ты раздеваешься…»
«Знаю. Я почувствовала».
«Ты абсолютно так же прекрасна, как десять лет назад».
«Это явная неправда. Но спасибо».
«Правда для меня».
«Спасибо».
Тут Джейкоб понял бы, что стоит на середине невидимого моста, над бездной возможных бед, в самой дальней от берега точке.
«Как думаешь, почему мы не занимаемся сексом?»
И Джулия, встав над ним и не глядя на него, сказала бы:
«Не оттого ли, что так велики ожидания?»
«Может быть. И мы на самом деле устали».
«Да, я – точно».
«Я сейчас скажу такое, что нелегко говорить».
«Тебе нечего бояться», – пообещала Джулия.
Он повернулся бы к ней и сказал бы:
«Мы ни разу не говорили о том, что у меня иногда не встает. Ты не думаешь, что дело в тебе?»
«Думаю».
«Дело не в тебе».
«Спасибо, что успокаиваешь».
«Джулия, – сказал бы он, – дело не в тебе».
Но ни Джейкоб не произнес ни слова, ни Джулия. Не потому, что они намеренно сдерживали себя, а потому, что канал между ними оказался забит. Слишком много мелкого мусора: ненужных слов, несказанных слов, вынужденного молчания, легко отрицаемых уколов в известные уязвимые места, упоминаний того, что не нужно упоминать, недоразумений и случайностей, мгновений слабости, мелких актов гаденькой мести за мелкие акты гаденькой мести за мелкие акты гаденькой мести за какую-то обиду, которой уже никто не вспомнит. Или вовсе без всякой обиды.