Вот я
Шрифт:
– Одиночества?
– Один – не значит одинокий.
– Эта ручка совершенно уродлива.
– Ты расстроилась?
– Чуть больше сплюснуть, чуть больше вытянуть. Ну ведь не ракетостроение.
– Именно потому ракетостроители не занимаются ручками.
– Не могу поверить, что ты даже не упомянул детей.
– Это тяжело.
– Как это все скажется на них. Как скажется на тебе – видеть их в строго определенное время.
Джулия прижалась к витрине, чуть откинувшись назад. Как ни устраивайся, разговор не станет приятным, но так, по крайней мере, удар немного отклонится. Она положила стальную ручку и взяла другую, которая, если честно, напоминала
4
Маття – дорогой сорт японского порошкообразного чая.
– Мой внутренний монолог прервался, – сказал Марк.
– Твой внутренний монолог? – переспросила Джулия с презрительной ухмылкой.
– Именно.
Она вручила Марку болванку:
– Марк, поступил звонок от твоего внутреннего монолога. Он захвачен в заложники твоим подсознанием в Hигeрии, которому ты должен перевести двести пятьдесят тысяч долларов до конца дня.
– Может, это прозвучит глупо. Может, покажется, эгоизмом…
– Да и да.
– …Но я потерял то, что делало меня мной.
– Марк, ты взрослый человек, не персонаж Шела Сильверстайна, созерцающий свои эмоциональные вавочки на пне дерева, которое пошло у него на строительство дачи или еще чего-то.
– Чем сильнее ты сопротивляешься, – сказал Марк, – тем вернее я убеждаюсь, что ты согласна.
– Согласна? С чем? Мы же говорим о твоей жизни.
– Мы говорим о постоянно стиснутых зубах в тревоге за детей, о бесконечном мысленном прокручивании несостоявшихся ссор с твоей половиной. Вот ты не была бы счастливее или не стала более честолюбивым и плодовитым архитектором, если бы жила одна? Разве не была бы ты менее вымотанной?
– Что, я вымотанная?
– Чем больше ты отшучиваешься, тем больше уверенности…
– Конечно, не была бы.
– А отпуск? Разве ты не хотела бы отдыхать без них?
– Не так громко.
– А то вдруг услышит кто-нибудь, что ты человек?
Джулия провела большим пальцем по шишке ручки.
– Конечно, я буду скучать по детям, – сказала она. – А ты не будешь?
– Я спрашивал не об этом.
– Да, я предпочла бы, чтобы они были со мной, но на отдыхе.
– Трудно формулируется, да?
– И все же я хотела бы видеть их рядом. Если бы имелся выбор.
– Ну, то есть ранние вставания, еда без удовольствия, неусыпная бдительность у самого края прибоя в шезлонге, но при этом твоя спина так и не коснется спинки?
– Это счастье, которого не доставляет ничто другое. Первая мысль по утрам и последняя, с которой я засыпаю, – о детях.
– Об этом я и говорю.
– Это я говорю.
– А о себе ты когда думаешь?
– Когда я думаю о дне, что наступит через несколько десятков лет, которые покажутся несколькими часами, то представляю, что буду умирать в одиночестве, но я буду умирать не в одиночестве,
– Прожить не ту жизнь куда хуже, чем умереть не той смертью.
– Вот черт! Вчера вечером мне достался этот же афоризм в печенье с предсказаниями!
Марк наклонился к Джулии.
– Ну скажи мне, – начал он, – не хочется тебе снова владеть своими мыслями и своим временем? Я не прошу тебя говорить плохо о муже или детях. Давай примем по умолчанию, что ничто другое тебя и вполовину никогда так не заботило, как они. Я прошу не такого ответа, который ты хочешь дать или чувствуешь себя обязанной дать. Я понимаю, об этом нелегко думать, а тем более говорить. Но честно: не была бы ты счастливее одна?
– Ты говоришь, счастье – это главнейшее устремление.
– Не говорю. Просто спрашиваю, не была бы ты счастливее одна.
Разумеется, Джулия не в первый раз задавалась этим вопросом, но впервые его поставил перед ней другой человек. И впервые у нее не было возможности уклониться от ответа. Была бы она счастливее одна? Я – мать, подумала она, но это не ответ на заданный вопрос, она не просто стремится к счастью, это стремление – ее истинная сущность. У нее нет примеров для сравнения с собственной жизнью, нет параллельного одиночества, чтобы приложить к ее собственному одиночеству. Она просто делала то, что считала правильным. Вела ту жизнь, которую считала правильной.
– Нет, – сказала она, – я не была бы счастливее одна.
Марк провел пальцем вокруг платонически сферической ручки и заметил:
– Тогда ты молодец. Повезло тебе.
– Да. Повезло. Повезло, я так и чувствую.
Несколько долгих секунд молчаливого осязания холодного металла, затем Марк положил ручку на прилавок и спросил:
– Ну?
– Что?
– А у тебя какие новости?
– О чем ты?
– Ты сказала, у тебя есть новости.
– А, да, – ответила Джулия, покачав головой, – нет, это не новости.
Нет, не новости. Они с Джейкобом когда-то обсуждали, что надо подумать не начать ли присматривать местечко за городом. Что-нибудь простенькое, на переосмысление. Да, в сущности, даже и не обсуждали, просто заездили шутку до того, что она перестала быть смешной. Это не было новостью. Это был процесс.
Утром после той ночи в пенсильванском отельчике полтора десятка лет назад Джулия с Джейкобом отправились погулять по заповеднику. Необычно многословный приветственный щит на входе объяснял, что существующие дорожки протоптаны срезающими путь туристами и со временем они стали выглядеть как специально проложенные.
Семья Джулии и Джейкоба теперь могла быть описана как некий процесс с бесконечными переговорами и улаживаниями, утрясание мелочей. Может, стоило наплевать на сомнения и в этом году снять оконные решетки. Может, фехтование – уже лишнее занятие для Макса и слишком явный признак буржуазности для его родителей. Может, если заменить металлические лопатки резиновыми, это позволит не выкидывать все антипригарные сковородки, от которых бывает рак. Может, стоит приобрести машину с третьим рядом сидений. Может, неплохо было бы обзавестись проекционным телевизором, или как он там называется. Может, преподаватель Сэма по скрипке прав и следует позволить мальчику играть только песни, которые ему нравятся, даже если это означает «Смотри на меня (Вип-нэ-нэ)». Может, побольше природы – это часть ответа. Может, если заказывать продукты на дом, домашняя еда будет лучше и это облегчит ненужное, но неотвязное чувство вины от заказа продуктов на дом.