Воспоминания
Шрифт:
В третьем-четвертом часу дня на углу Бибиковского бульвара и на Караваевской улице показались первые красноармейцы. Бои развернулись на Крещатике. Добровольцы, удержав в своих руках Печерск и мосты через Днепр, подтянули резервы и перешли в контрнаступление. К вечеру им удалось оттеснить красноармейцев обратно к Еврейскому базару, где начались упорные схватки.
В городе стояла полная темнота, прерываемая лишь блеском разрывов. Электричество и водопровод не действовали. Сотни домохозяек высыпали на улицы с ведрами и кувшинами к городским колодцам, где образовались длиннющие очереди. Хозяйки стояли твердо, не обращая внимания на рвущиеся снаряды. Они следили не за снарядами, а за соблюдением очереди у колодца, чтобы никто беззаконно не прорвался вперед.
Днем население грабило
Утром 2 октября на Бессарабском базаре даже появились продукты: хлеб, от 20 до 40 рублей за фунт, овощи и фрукты. «Донские» и «советские» дензнаки не принимались. Хождение имели только «керенки» и «царские деньги».
Мы наблюдали за событиями из окон квартиры В.В. Шульгина на Караваевской улице. Картошка и крупа, привезенные нами из Конотопа, спасли всю нашу компанию от голода. Большинство киевлян успело запастись продуктами, но далеко не все. Неудачники бегали по городу в поисках пищи. В очередях за водой стояли все. Огня ночью в квартирах не зажигали, чтобы не привлечь внимание грабителей к своему дому и квартире. Мужчины и старики дежурили во дворах у запертых или заколоченных ворот со своими тазами и сковородками.
Сражение в Киеве и за Киев продолжалось три дня. Утром 4 октября снаряды «красных» еще ложились в центре города, но бежавшие в Дарницу учреждения и обозы Добровольческой армии стали постепенно возвращаться в Киев. За ними потянулись и гражданские жители. В Дарнице среди беженцев распространились провокационные слухи, что все русские, живущие на левой стороне Крещатика, «перерезаны жидами», что «жиды режут русских женщин». У беженцев в Дарнице эти слухи не вызывали никаких сомнений и, вернувшись в Киев, они были удивлены, что жители левой стороны Крещатика живы и целы и трупов зарезанных женщин нигде не видно. Но после возвращения добровольцев в Киев начался еврейский погром. Гражданское население Киева, даже подонки, почти не принимали в нем участия. Это был типичный «военный» погром. Киевские евреи были отданы на разграбление войскам, «спасшим Киев от красных».
Погром начался с разгрома еврейских магазинов на Крещатике, с грабежа и избиения евреев на базарах и в еврейских кварталах. Но к вечеру 5 окт. военный характер погрома определился окончательно. Это было систематическое, планомерное и жестокое ограбление и избиение еврейского населения. Его совершали солдаты под руководством офицеров. Киев был разделен на районы, кварталы, улицы. Каждый вечер в определенные районы и улицы отправлялись грузовые машины под командой офицеров – на каждом грузовике 20-30 вооруженных солдат и офицеров. Иные из них были в темных (синих) очках, у других головы были закутаны в башлыки, в руках винтовки, револьверы, шомпола, – у намеченных в списке домов люди слезали с грузовика и звонили, а затем стучали в забитые ворота. Не дождавшись ответа, налетчики разбивали деревянные щиты на воротах и вваливались во двор. Обыски начинали с нижних этажей. Здесь разбивали прикладами входные двери квартир, грабили, разбивали мебель, насиловали женщин, избивали и убивали евреев. Многих уводили с собой, и они почти никогда не возвращались. Грабили все: сначала требовали деньги, затем часы, кольца и прочие драгоценности, затем меха, пальто, костюмы и обувь (мужские и женские), белье. Снимали башмачки и рубашечки даже с маленьких детей.
Так шествие грабителей поднималось с нижних этажей на верхние. У дверей русских квартир, требуя открыть двери, предупреждали: «Господа, мы не бандиты, мы русские офицеры, откройте, пожалуйста». Если в русских квартирах находили спрятанных евреев, били и
В домах – звон разбитых стекол, крики и стоны. Никакой защиты от грабителей и насильников не было. Стоявшие на страже у дверей квартиры участники налета, грозя оружием, отгоняли прибегавших на крики соседей и прохожих: «Чего лезешь! Здесь с жидами расправляются!»
К огромному дому Гинзбурга на Институтской улице подъехал целый отряд с десятком повозок и со списком жильцов-евреев. Где-то в военном штабе был составлен список богатых евреев, которых хотели обвинить в «коммунизме» и заставить платить выкуп. Грабители требовали 5 000 – 10 000 рублей «царскими», золотые часы, портсигары, драгоценности, но не брезгали одеялами, пальто, обувью и тд. Единственным средством защиты был крик. Огромный дом в пять-шесть этажей истерически громко кричал и выл. За ним начинали кричать и выть соседние дома. Выли и кричали целые улицы, кварталы. Этот крик домов и улиц над огромным городом был ужасен. По ночному, спящему городу носился многоголосый вопль ужаса и страха, вопль множества людей, увидевших перед собой облик смерти. Это был вопль и стон. Он покрывал все – отдельные голоса не были слышны.
Крик целого дома, от первого до верхнего этажа, пронзительный крик ужаса и отчаяния, крик страха и беспомощности был настолько страшен, что во многих домах он заставил погромщиков отступить. Они бежали, отказавшись от погрома. А крик разрастался все больше и больше, захватывая все новые улицы и кварталы. С Липок он спустился на Институтскую и Николаевскую улицы, оттуда на Крещатик, Бессарабке и Васильковскую. Кричали Фундуклеевская, Подол, улицы Еврейского базара – словом, весь огромный город. Этот жалобный, не прекращающийся вопль сотен и тысяч женских и детских голосов то взмывал над городом, то превращался в стон, раздирая душу. Не вопль о помощи, не крик протеста, а точно отходная молитва по самим себе, панихида по уходящим в небытие. Самым жутким и страшным было то, что крик несся из мертвых, то есть темных и, казалось, безлюдных домов, из мертвых и пустых квартир: в окнах кричащих домов и кварталов не было ни одного огня!
Крик постепенно превратился в глухой стон и, наконец, стих. Утром мы узнали, что старушка-француженка, когда-то бывшая гувернанткой самого В.В. Шульгина, чуть не умерла ночью от ужаса.
Это была та «пытка страхом», о которой Шульгин, вернувшись из Дарницы в Киев, писал в «Киевлянине» (№37 от 8 октября 1919 г.):
«По ночам на улицах Киева наступает средневековая жуть. Среди мертвой тишины и безлюдья вдруг начинается душу раздирающий вопль. Это кричат „жиды“. Кричат от страха. В темноте улицы где-нибудь появится кучка пробирающихся „людей со штыками“ и, завидев их, огромные многоэтажные дома начинают выть с верху до низу. Целые улицы, охваченные смертельным ужасом, кричат нечеловеческими голосами, дрожа за жизнь. Жутко слышать эти голоса послереволюционной ночи. Конечно, страх этот преувеличен и приобретает с нашей точки зрения нелепые и унизительные формы. (Еще бы! в Дарницу евреи не бегали. – Н.П.) Но все же это подлинный ужас, настоящая „пытка страхом“, которой подвержено все еврейское население».
Оправдав Добровольческую армию от обвинений в погромах («власть, насколько это в ее силах, борется (!? – H.ПI.) за то, чтобы не допустить убийства и грабежей»), Шульгин требовал от евреев «признать и покаяться» в своей вине за революцию, точно вся революция 1917 года, а еще раньше все революционное движение 1860-1917 гг. в России были вызваны евреями.
«Научатся ли в эти страшные ночи они (евреи – Н.П.) чему-нибудь? Поймут ли они, что значит разрушать государства, не ими созданные? – грозно вопрошал В.В. Шульгин.
– … Будут ли во всех еврейских синагогах всенародно прокляты все те евреи, которые приложили руку к смуте?… Будет ли еврейство бить себя в грудь и посыпать пеплом главу, всенародно каяться в том, что сыны Израиля приняли такое роковое участие в большевистском бесновании?»