Воспоминания

Великая Княгиня Мария Павловна

С наступлением холодов мы, помимо всего прочего, почувствовали нехватку топлива. В квартире под нами были разбиты все окна. В результате у нас были ледяные полы, и мы могли обогревать только одну комнату. Мои отмороженные во время войны ноги были так чувствительны к холоду, что на ступнях образовались страшные язвы, и долгое время я не могла надеть обувь; даже на улицу я выходила в мягких домашних тапочках.

Банки национализировали; наши частные вклады конфисковали. Чтобы как то прожить, людям приходилось продавать вещи. Старым Путятиным удалось забрать мои бриллианты из Московского банка до того, как началась конфискация частной собственности, принадлежавшей царской семье. Свекровь сшила

себе что то вроде жакета, который носила под платьем; в него она зашила большую часть драгоценностей. Тиары, которые невозможно было разогнуть, она спрятала в тульи своих шляп. Когда возникала потребность в деньгах, нам приходилось что нибудь продавать. Это довольно сложная процедура — во–первых, потому, что не было покупателей; а во–вторых, потому, что мы боялись привлечь к себе внимание. Поэтому мы продавали лишь мелкие украшения.

Остальные драгоценности решили хранить дома. Это было очень рискованно, но ничего другого нам не оставалось. Проблема заключалась в том, как их спрятать. Мы уже знали, что во время обысков особое внимание обращают на печи, шторы, мягкие сиденья, подушки и матрацы. Избегая таких мест, мы придумали другие тайники. Должна сказать, мы проявили удивительную изобретательность. К примеру, у меня была старинная диадема с длинными бриллиантовыми подвесками. Я купила большую бутыль чернил и вылила ее содержимое; потом распустила подвески, уложила на дно бутыли, залила сверху парафином и вылила обратно чернила. На бутыли была большая этикетка, поэтому разглядеть, что у нее внутри, было практически невозможно. Она много месяцев стояла на моем столе у всех на глазах.

Некоторые украшения мы спрятали в пресс–папье собственного изготовления; другие — в пустые банки из под какао; мы окунули их в воск, вставили фитиль, и они стали похожи на большие церковные свечи. Мы обернули их золоченой бумагой и иногда зажигали перед иконами, чтобы отвлечь внимание слуг.

Зимой началась регистрация. Бывших офицеров, втом числе и моего мужа, заставили чистить улицы. Для того чтобы получить продовольственную карточку, нужно было иметь какую нибудь профессию.

Недостаток средств и внимание, которое привлекала праздная жизнь, заставили нас задуматься о поисках подходящей работы. Решили применить на практике художественные способности, которыми все мы обладали в той или иной степени. Мой свекор был знатоком иконописи, и вся семья стала писать иконы и раскрашивать деревянные пасхальные яйца. Теперь уже не помню, где мы продавали наши изделия и приносило ли наше ремесло доход. Кроме того, по просьбе Володи я начала переводить с английского очень сентиментальный роман, который произвел на нас обоих огромное впечатление. Он назывался «Розарий». В романе было много стихов, которые хотел перевести Володя. За зиму я завершила свою часть работы, но Володе было не суждено закончить свою.

Но в целом я вела довольно праздную жизнь. Постоянный страх, нужда и лишения стали для нас привычным, почти естественным явлением. Пассивная жизнь взаперти угнетала, действовала мне на нервы. Каждый новый день казался длиннее, невыносимее предыдущего. А эти бесконечные разговоры об одном и том же — либо о еде, которой у нас не было, либо о былой роскоши! В голодные дни — которые, признаюсь, случались все чаще — такие разговоры вызывали во мне бессильную молчаливую ярость.

Во время войны я отошла от старых традиционных взглядов, многие вещи видела в новом свете, но мое мировоззрение еще не сформировалось полностью, и я не могла найти правильные ответы. Даже теперь мои взгляды были расплывчатыми, интуитивными. Я могла лишь хранить молчание. Но, слушая споры о причинах, которые привели нас к медленной гибели, я все же понимала, насколько поверхностны и ограничены

высказываемые мнения. Я не могла согласиться с утверждением, что мелкие политические фигуры вроде Керенского или Родзянко несут ответственность за столь глубокие и разрушительные перемены. Не они посеяли эти страшные зерна; их корни уходят в далекое прошлое — так сказать, в землю, на которой зародились и выросли подобные личности.

Мой пока еще не тренированный мозг пытался вычленить из всей этой болтовни зерно истины и проникнуть в самые глубины этих загадочных причин и мотивов, которые привели нас всех к гибели. Какой роковой порок в русском характере, отсутствие равновесия и контроля могли привести к постепенному созреванию нового чудовищного порядка, который теперь управлял страной? Я не могла ответить на эти вопросы, я могла лишь думать о них. Казалось, на них нет ответа. Я и сейчас не знаю, есть ли он.

Бойня

К началу 1918 года большевистская антивоенная пропаганда и нежелание крестьян воевать достигли таких размеров, что Россия докатилась до жалкого временного мира.

Начались переговоры между советским правительством и Германией. В начале января Троцкий объявил о полной демобилизации, хотя договор еще не был подписан.

Остатки армии хаотично бежали с фронта и, разрушая все на своем пути, вернулись домой. Здесь, присоединившись к своим односельчанам, они жгли и крушили поместья, грабили и уничтожали мебель, произведения искусства и библиотеки, мучили и убивали землевладельцев и безрассудно истребляли рогатый скот.

Немцы, естественно, воспользовались ситуацией. В феврале они бросились в атаку и подобрались так близко к Петрограду, что посольства и миссии союзников вынуждены были спешно покинуть город. К концу февраля немцы стояли перед Нарвой, и большевики, перепугавшись до смерти, согласились на все требования и подписали предложенный договор о мире.

Договор был подписан 3 марта. Посольства союзников на время вернулись в Петроград, но в начале апреля уехали окончательно. Их отъезд был для нас жестоким ударом. Своим присутствием в Петрограде они подтверждали, что где то существует цивилизация, и мы в некотором роде чувствовали себя защищенными. Никто из нас не уехал из России, пока шла война.

А теперь нас бросили на сомнительную милость наших новых правителей.

В середине марта Урицкий, возглавлявший ужасное ЧК, издал указ, согласно которому все мужчины, принадлежавшие к дому Романовых, подлежали обязательной регистрации. Княгине Ольге Валериановне Палей вновь удалось спасти моего отца от тяжелого испытания. Она лично принесла в ЧК справку о его болезни, и после того как отца осмотрел их врач, большевики освободили его от регистрации.

Но Володе, моим дядям и кузенам, которые жили в Петрограде или в его окрестностях, пришлось явиться в ЧК, где их зарегистрировали и сообщили, что отправляют в ссылку.

Княгиня Палей приложила все силы, чтобы вырвать Володю из лап ЧК, приводя в качестве аргумента тот факт, что он — не Романов, но потерпела поражение. Урицкий лично вызвал Володю на допрос и дал ему шанс раз и навсегда отречься от отца и всех Романовых. Володин ответ предрешил его участь.

Две недели спустя Володю вместе с тремя сыновьями великого князя Константина — Иоанном, Константином и Игорем, а также великим князем Сергеем Михайловичем — который во время войны командовал артиллерией — выслали в Вятку. Больше мы никогда их не видели. В конце апреля их всех перевели сначала в Екатеринбург, а потом в Алапаевск, где потом к ним присоединилась тетя Элла, великая княгиня Елизавета Федоровна, которую большевики выслали из Москвы.